— Да.
— В нашей стране это, похоже, секрет Полишинеля. Однако для извлечения плутония из отработанного топлива необходимо соответствующее оборудование. Мы могли бы построить перерабатывающий завод, но у нас нет своего урана, чтобы прогнать через реактор.
— Погоди-ка, — нахмурился Дикштейн. — Разве мы не используем уран для обычной работы реактора?
— Нам поставляют его из Франции — при условии, что мы возвращаем использованное топливо обратно на переработку, а плутоний они извлекают сами.
— Другие поставщики?
— Навяжут те же условия — это часть договора о нераспространении ядерного оружия.
— Но ведь рабочие на реакторе могут оставить немного отработанного топлива себе — так, чтобы никто не заметил.
— Не могут. Исходя из объема поставляемого урана рассчитывается точное количество плутония на выходе; учитывают все тщательно, поскольку вещество очень дорогое.
— Значит, проблема в том, как раздобыть уран?
— Ага.
— И решение?..
— Ты его украдешь.
Дикштейн посмотрел в окно. Взошла луна и осветила стадо овец, сгрудившееся в углу поля; за ними, опираясь на посох, присматривал пастух-араб — готовый библейский сюжет. Значит, вот оно что: нужно украсть уран для Земли Обетованной. В прошлый раз это было убийство лидера террористов в Дамаске; до того — шантаж богатого араба в Монте-Карло, финансировавшего фидаев.
Пока Борг говорил о политике и ядерных реакторах, Дикштейн слушал с интересом, забыв о себе. Теперь же он вспомнил, что все это касается его напрямую. Вновь нахлынули тошнотворный страх и воспоминания. После смерти отца семья отчаянно бедствовала; когда приходили кредиторы, Ната посылали отвечать: «Мамы нет дома». Те знали, что это ложь, и он это понимал; они смотрели на мальчика со смешанным чувством жалости и презрения, пронзавшим его насквозь.
Он никогда не забудет то ощущение невыносимого унижения… И вот оно вернулось, запульсировало, словно маяк из подсознания: «Натаниэль, пойди-ка укради немножко урана для своей родины».
Матери он всегда отвечал: «Ну почему я должен?»
И сейчас он спросил Борга:
— Если мы все равно собираемся красть, почему бы тогда просто не купить уран, а потом отказаться вернуть на переработку?
— Потому что так все узнают о нашей затее.
— И?
— Экстракция займет несколько месяцев. За это время могут случиться две вещи: во-первых, египтяне ускорят свою программу, во-вторых, на нас надавят американцы и заставят отказаться от идеи атомного оружия.
— А… — Это ухудшало положение. — Значит, украсть надо так, чтобы никто на нас не подумал.
— Даже больше того. — Голос Борга был резким и хриплым. — Никто не должен догадаться, что это кража. Все должно выглядеть как недоразумение. Владельцы и прочие международные организации будут настолько обескуражены пропажей, что сочтут нужным ее замять. А когда обнаружат правду, будет поздно — они сами себя скомпрометируют замалчиванием.
— Рано или поздно все откроется.
— Но сперва мы получим бомбу.
Они ехали вдоль побережья; справа в лунном свете поблескивало Средиземное море. Дикштейн заговорил и с удивлением отметил нотки усталой покорности в своем голосе:
— О каком объеме идет речь?
— На двенадцать бомб понадобится около сотни тонн желтого кека — урановой руды.
— Значит, незаметно положить в карман не удастся. — Дикштейн нахмурился. — И сколько она стоит?
— Около миллиона долларов.
— Думаешь, они вот так просто возьмут и замнут скандал?
— Если все сделать по уму.
— Но как?
— А это уже твоя работа, Пират.
— Боюсь, задача невыполнима.
— А надо выполнить. Я уже сказал премьер-министру, что мы справимся. Нат, моя карьера висит на волоске.
— Да пошел ты к черту со своей карьерой!
Борг нервно закурил еще одну сигару. Дикштейн приоткрыл окно, чтобы проветрить. Внезапная вспышка злости не имела отношения к неуклюжей попытке Борга воззвать к его чувствам — Пьер никогда не отличался способностью к эмпатии. На самом деле из колеи его выбили неожиданно возникшие в голове картины ядерных облаков над Иерусалимом и Каиром; хлопковые поля у берегов Нила и виноградники возле Галилейского моря, выжженные радиоактивными осадками; весь Ближний Восток, превращенный в мертвую пустыню; поколения генетических уродов…
— И все же мирное урегулирование было бы лучшим выходом.
Борг пожал плечами.
— Вот уж не знаю. Я в политику не лезу.
— Ага, конечно!
— Слушай, раз у них уже есть бомба, что нам остается? — вздохнул Борг.
— Если б все было так просто, мы бы созвали пресс-конференцию, объявили, что египтяне изготавливают бомбу, — и пусть мировое сообщество их останавливает. Мне кажется, наши в любом случае хотят ее заполучить, а все остальное — лишь повод.
— А если они правы? Сколько можно воевать? Однажды мы проиграем.
— Надо заключить мир.
Борг фыркнул.
— Ты такой наивный, это что-то!
— Мы могли бы в чем-то уступить: оккупированные территории, Закон о возвращении[253], равные права для арабов в Израиле…
— У арабов и так равные права.
Дикштейн невесело усмехнулся.
— Ты такой наивный, это что-то!
— Послушай! — Усилием воли Борг взял себя в руки. Дикштейн понимал его чувства, разделяемые многими израильтянами: они считали, что, если подобные либеральные идеи распространятся в обществе, это будет начало конца — уступка последует за уступкой, пока всю землю не подадут арабам на тарелочке; такая перспектива больно била по национальному самосознанию. — Послушай, — повторил он. — Может, нам и стоило бы продать право первородства за чечевичную похлебку, но в реальности граждане нашей страны не станут голосовать за «мир любой ценой». Да ты и сам в глубине души понимаешь, что арабам мир тоже не особо нужен. Нам все равно придется с ними воевать; а раз так, то мы должны победить — а для этого нам нужен уран.
— Вот что меня в тебе особенно бесит — ты почти всегда прав, — сказал Дикштейн.
Борг опустил стекло и выбросил окурок, рассыпавший искры, словно маленькая шутиха. Впереди виднелись огни Тель-Авива: они почти приехали.
— Знаешь, обычно мне не приходится спорить с агентами о политике, — сказал Борг. — Они просто выполняют приказы, как и подобает.
— Не верю, — ответил Дикштейн. — Мы нация идеалистов.
— Возможно.
— Был у меня один знакомый, звали его Вольфганг. Он тоже любил повторять: «Я всего лишь выполняю приказ», а потом ломал мне ногу.
— Да, ты рассказывал.
Когда предприятие нанимает бухгалтера, тот первым делом говорит, что у него слишком много работы по распределению финансовых ресурсов компании, а для ведения учета нужно нанять младшего бухгалтера. Нечто подобное происходит и у тайных агентов. Государство создает службу разведки с целью выяснить, сколько танков у соседа и где он их прячет; но не успеете вы произнести «МИ-5», как они заявят, что слишком заняты слежкой за подрывными элементами на родине, поэтому для нужд военной разведки требуется отдельное подразделение.
Так было и в Египте в 1955 году. Недавно созданную спецслужбу разделили на два управления: военная разведка занималась подсчетом израильских танков, а Департамент общих расследований снимал все сливки.
Во главе обоих подразделений стоял руководитель службы общей разведки — видимо, чтобы еще больше все запутать; формально он подчинялся непосредственно министру внутренних дел. Однако контролировать разведку непременно пытается и глава государства. На то есть две причины. Во-первых, агенты постоянно разрабатывают совершенно безумные проекты убийств, шантажа или захвата территории; если их воплотить в жизнь, может выйти ужасный скандал, так что президенты и премьер-министры считают необходимым лично присматривать за этими инстанциями. Во-вторых, служба разведки — источник власти, особенно в странах с нестабильной обстановкой, а глава государства всегда стремится прибрать эту власть к рукам.
Таким образом, на практике руководитель службы общей разведки в Каире подчинялся либо президенту, либо его довереннному лицу.
Каваш — тот самый араб, который допрашивал Тофика и передал дозиметр Пьеру Боргу, — работал в Департаменте общих расследований, более светской части системы. Он был человеком умным и целостным, но при этом глубоко религиозным. Его крепкая вера, доходящая порой до мистицизма, порождала самые невероятные убеждения. Он принадлежал к той ветви христианства, которая считала, что возвращение евреев в Землю Обетованную предписано Библией и является предвестием конца света. Следовательно, препятствовать возвращению значило совершить грех, а способствовать — богоугодное дело. Именно поэтому Каваш стал двойным агентом.
Работа заменяла ему все. Следуя своей вере, Кавашу мало-помалу пришлось свести на нет общение с друзьями, соседями и даже — за некоторым исключением — с семьей. Из личных амбиций осталось лишь желание попасть в рай после смерти. Он вел аскетический образ жизни; единственным земным удовольствием для него стало интеллектуальное превосходство над противником. Каваш во многом походил на Пьера Борга, кроме одного: он был счастливым человеком.
Однако сейчас его тоже беспокоило дело профессора Шульца: пока что в этой игре он терял очки. Проблема заключалась в том, что проект «Каттара» вел Департамент военной разведки. Наконец, после длительного поста и медитации, бессонной ночью Каваш разработал план внедрения.
В Главном управлении разведслужбы, координировавшем оба департамента, работал его троюродный брат Ассам. Каваш был младше его, но отличался куда большей хитростью и сообразительностью.
Жарким днем братья сидели в задней комнате маленькой грязной кофейни на улице Шерифа Паши, пили тепловатый лаймовый кордиал и отгоняли мух, выпуская клубы табачного дыма. Они походили на друг друга — в одинаковых легких костюмах, с тонкими усиками а-ля Насер[254]