Всем страшно наскучили эти прописные истины, и последующее обсуждение протекало в более неформальной обстановке — настолько, что шеф Ростова позволил себе заметить:
— Черт возьми, нельзя доверить атомную бомбу психам!
— Согласен, — поддержал представитель генсека, он же — председатель комитета. — Если арабам дать бомбу, они ее взорвут. В ответ на них нападут американцы — тоже, пожалуй, с ядерным оружием; и тогда у нас остается только два варианта: подвести союзников или начать Третью мировую.
— Еще одна Куба, — пробормотал кто-то.
— Можно заключить с американцами соглашение: обе стороны обязуются ни при каких обстоятельствах не использовать ядерное оружие на Ближнем Востоке, — предложил чиновник из МИДа. Если ему удастся запустить такой проект, он будет обеспечен работой лет на двадцать пять.
— А если арабы сбросят бомбу, это будет считаться нарушением договора с нашей стороны? — спросил кагэбэшник.
Вошла женщина в белом переднике, толкая перед собой столик на колесах, и комитет прервался на чайную паузу. Представитель генсека, набив рот пирожным, рассказал анекдот:
— У одного кагэбэшника был глупый сын, который никак не понимал, что такое партия, родина, профсоюз и народ. Тот объяснил ему на примере их семьи, где отец — партия, мать — родина, бабушка — профсоюз, а он сам — народ, но мальчик все равно не понимал. Тогда папа в ярости запер сына в шкафу в родительской спальне, а ночью занялся любовью с женой. Мальчик, подглядывая в замочную скважину, воскликнул: «Теперь я понял! Партия насилует родину, пока профсоюз спит, а народ должен смотреть и страдать!»
Все покатились со смеху. Буфетчица покачала головой в притворном негодовании. Ростов уже слышал эту шутку.
После перерыва комитет неохотно вернулся к работе. Ключевой вопрос задал представитель генсека:
— А если мы откажемся помогать египтянам, они справятся без нас?
— Пока что информации недостаточно, — ответил кагэбэшник, делавший доклад. — Однако я проконсультировался по этому поводу с одним из наших ученых; оказывается, изготовить атомную бомбу технически не сложнее, чем обычную.
— Значит, будем считать, что они смогут изготовить ее и без нашей помощи, хотя и медленнее, — заметил мидовец.
— Выводы я сделаю сам, — оборвал его председатель.
— Да-да, конечно, — смущенно пробормотал тот.
— Единственная серьезная проблема — достать плутоний. Удалось им это или нет, мы не знаем.
Давид Ростов слушал дискуссию с огромным интересом. С его точки зрения, комитет мог принять лишь одно-единственное решение, и сейчас председатель подтвердил его мнение.
— Я думаю так, — начал последний. — Если мы поможем египтянам изготовить бомбу, то упрочим наши связи на Ближнем Востоке и наше влияние на Каир; кроме того, у нас будет возможность ее контролировать — до некоторой степени. Если же мы откажем, то испортим отношения с арабами и уже не сможем ни на что повлиять.
— Иными словами, если уж они собрались заполучить бомбу, пусть лучше на кнопке будет русский палец, — подытожил мидовец.
Председатель бросил на него раздраженный взгляд и продолжил:
— Таким образом, целесообразно рекомендовать секретариату ЦК оказать египтянам техническую поддержку, но так, чтобы контроль над проектом оставался в руках советских кадров.
Ростов позволил себе улыбнуться краешком рта: именно этого он и ожидал.
— Выносим на голосование? — предложил мидовец.
— Поддерживаю, — кивнул кагэбэшник.
— Все за?
Все были за.
Комитет перешел к следующему пункту повестки.
И только после собрания Ростова поразила внезапная мысль: если египтяне на самом деле не смогли бы построить реактор без посторонней помощи — допустим, из-за нехватки урана, — то как же ловко они обвели русских вокруг пальца!
Ростов любил свою семью — в малых дозах. К счастью, работа позволяла отдыхать от семейной жизни — а жизнь с детьми всегда утомительна — в постоянных командировках; к возвращению он соскучивался настолько, что можно было терпеть их присутствие еще несколько месяцев. Он любил старшего сына, несмотря на его вздорные пристрастия к дешевой музыке и поэтам-диссидентам, но зеницей ока был для него младший. С самого детства отец учил малыша логике, разговаривал с ним сложными предложениями, обсуждал географию дальних стран, механику двигателей, принципы работы радио, водопроводных кранов, фотосинтеза и политических партий. Из класса в класс мальчик оставался первым учеником, хотя в новой школе он, пожалуй, найдет себе равных.
Ростов понимал, что пытается привить сыну амбиции, в которых сам не преуспел. К счастью, это не противоречило намерениям юноши: тот с гордостью осознавал свой потенциал и мечтал стать великим человеком. Единственное, против чего Володя возражал, — это работа по комсомольской части: он считал ее пустой тратой времени. Ростов частенько говорил ему: «Может, это все и пустое, но ты ничего не добьешься в жизни, если не будешь продвигаться по партийной линии. Если хочешь изменить систему, доберись до самого верха и переделай ее изнутри». Владимир принял эту аксиому и с тех пор добросовестно посещал комсомольские собрания: он унаследовал железную волю отца.
Пробираясь домой в час пик, Ростов предвкушал тихий скучный семейный вечер: они вместе поужинают, затем будут смотреть сериал о героических советских разведчиках, перехитривших ЦРУ; перед сном он выпьет стопку водки.
Ростов припарковался у подъезда. В его доме жили чиновники высшего звена; у половины из них имелись небольшие легковые автомобили отечественного производства. Квартира считалась просторной по московским стандартам: у каждого из сыновей была своя комната, и никому не приходилось спать в гостиной.
Войдя в дом, Ростов застал нарастающий скандал: гневный голос Маши, какой-то треск, крик и ругань сына. Не раздеваясь, он прошел на кухню и распахнул дверь.
Они стояли друг напротив друга возле кухонного стола: жена — в истерике, готовая заплакать, и сын, кипящий юношеским негодованием; между ними лежала разбитая гитара. Значит, ее разбила Маша, понял Ростов.
Оба повернулись к нему и заговорили одновременно:
— Она сломала мою гитару!
— Он позорит нашу семью своей гнилой музыкой!
— Дура!
Ростов отбросил портфель, шагнул вперед и влепил сыну пощечину. Тот покачнулся, покраснев от боли и унижения. Он был ростом с отца, но шире в плечах; Ростов не бил его с тех пор, как мальчик возмужал. В запале Юра замахнулся, чтобы дать сдачи; Ростов проворно отступил в сторону — долгие годы тренировки — и аккуратно повалил сына на пол.
— Пошел вон из дома, — сказал он тихо. — Вернешься, когда будешь готов просить у матери прощения.
Юрий поднялся на ноги.
— Ни за что! — крикнул он и вышел, хлопнув дверью.
Ростов снял пальто и шляпу и присел за кухонный стол. Подняв сломанную гитару, он аккуратно положил ее на пол. Маша налила ему чаю; он взял чашку дрожащей рукой.
— Что случилось? — спросил он наконец.
— Володя не сдал экзамен.
— А при чем тут Юрина гитара? Какой экзамен?
— Вступительный экзамен в школу — его не приняли.
Ростов тупо уставился на нее.
— Я так расстроилась, — принялась объяснять Маша, — а Юра только смеялся… Ты же знаешь, он ревнует к брату. А потом он стал бренчать свои дурацкие песни, и я подумала: не может быть, чтобы Володя завалил экзамен — наверное, у нашей семьи плохая репутация из-за Юры. Вот я и не сдержалась… Глупо, конечно…
Ростов уже не слушал. Володю не приняли? Не может быть… Мальчик куда умнее своих учителей, в обычной школе ему нечего делать. К тому же он сам сказал, что экзамен несложный и высший балл ему обеспечен…
— Где он? — спросил Ростов жену.
— У себя в комнате.
Ростов прошел по коридору и постучался в дверь спальни сына. Ответа не последовало, и он вошел. Володя сидел на кровати, уставившись в стену, с красным и мокрым от слез лицом.
— Сколько ты набрал баллов? — спросил Ростов.
Володя взглянул на отца — на его лице застыла горестная маска детского недоумения.
— Высший балл, — ответил он и протянул ему кучу листков. — Я помню все вопросы, я помню свои ответы; я проверил все дважды. И я вышел из класса за пять минут до окончания.
Ростов повернулся к двери.
— Ты мне не веришь?!
— Конечно, верю, — мягко ответил Ростов. Он вышел в гостиную и позвонил в школу. Директор еще был на работе.
— Володя набрал высший балл на экзамене, — начал Ростов.
— Мне очень жаль, товарищ полковник, — утешающе зажурчал директор. — Многие талантливые ребята пытаются к нам поступить…
— И они все набрали высший балл?
— К сожалению, эти сведения конфиденциальны…
— Вы знаете, кто я такой, — перебил Ростов резко. — Я и сам могу выяснить.
— Товарищ полковник, я вас очень уважаю и был бы рад принять вашего сына. Не стоит поднимать шум из ничего; прошу вас, не создавайте себе проблем. Если ваш сын соберется поступать к нам в следующем году, у него будут отличные шансы.
Обычно простые смертные не позволяют себе так разговаривать с офицерами КГБ. До него начало доходить…
— Но он набрал высший балл!
— Несколько абитуриентов также получили высшую оценку…
— Спасибо, — перебил его Ростов и повесил трубку.
Хотя в комнате было уже темно, он не стал зажигать свет, углубившись в размышления. Директор вполне мог бы сказать ему, что все поступающие набрали высший балл; однако не так-то просто лгать без подготовки — легче уклониться от ответа. А если он полезет выяснять, то создаст себе проблемы…
Итак, в ход пущены чьи-то связи: менее талантливый юнец занял место сына лишь потому, что у его отца больше влияния. Спокойнее… Не злись на систему — используй ее.
Ничего, у него тоже есть кое-какие связи.
Он поднял трубку и позвонил домой своему шефу, Феликсу Воронцову.
— Феликс, моего сына не приняли в физико-математическую школу.
— Жаль, — ответил Воронцов. — Что