Пора «включать приятеля», решил Ростов и приобнял Хасана за плечи.
— Вы, европейцы, такие нежные.
— Можно подумать, у вас, кагэбэшников, в Москве жизнь суровая.
— Хочешь, расскажу русский анекдот? — предложил Ростов, пока они выбирались на дорогу. — Значит, Брежнев решил показать матери, как он хорошо устроился. Привел ее в свою огромную квартиру, заставленную шикарной мебелью: посудомойка, холодильник, слуги, все дела. Она молчит. Он повез ее на дачу: Черное море, вилла с бассейном, частный пляж, еще больше слуг. Она опять молчит. Тогда он посадил ее в «ЗИЛ» и повез в свои охотничьи угодья: домик в лесу, породистые собаки, коллекционное оружие. Наконец, не выдержал и спрашивает: «Мама, что ж ты молчишь? Разве ты мной не гордишься?» А она ему отвечает: «Сынок, все это хорошо, но что ты будешь делать, если коммунисты вернутся?»
Ростов покатился со смеху над собственной шуткой, однако Хасан лишь вежливо улыбнулся.
— Что, не смешно? — спросил Ростов.
— Не очень, — ответил тот. — Тебя заставляет смеяться чувство вины. У меня его нет, вот мне и не смешно.
Они выбрались на дорогу и теперь стояли, глядя на проезжающие машины, пока Хасан отдувался.
— Кстати, давно хотел спросить: правда, что ты спал с женой Эшфорда? — поинтересовался Ростов.
— Да так, немножко… Всего-то четыре-пять раз в неделю, — ответил Хасан и захохотал.
— Ну и у кого тут чувство вины? — поддел его Ростов.
Дикштейн приехал на вокзал пораньше, но поезд задержался, так что ему пришлось ждать целый час. Впервые в жизни он прочел «Ньюсуик» от корки до корки. Наконец появилась Суза. Широко улыбаясь, она почти бегом преодолела турникет. Как и вчера, девушка порывисто обняла его и поцеловала, но на этот раз поцелуй длился дольше. Он почему-то ожидал увидеть ее в вечернем платье и норковой накидке — так одеваются жены банкиров в ресторанах Тель-Авива. Конечно же, Суза принадлежала к другому времени и поколению: высокие ботинки, юбка ниже колен, шелковая блузка и расшитый жилет из тех, что носят матадоры. Она была без макияжа, с пустыми руками: ни пальто, ни сумочки, ни чемодана. Некоторое время они стояли молча, улыбаясь друг другу. Не совсем понимая, что делать дальше, Дикштейн предложил ей руку, как и вчера; кажется, это ей понравилось. Они направились к стоянке такси.
— Куда пойдем? — спросил Дикштейн, когда они сели в машину.
— А вы не заказали столик?
«Черт, все-таки надо было», — подумал он.
— Я не знаю местных ресторанов.
Суза наклонилась к водителю.
— Кингз-роуд, пожалуйста. — Когда машина тронулась, она взглянула на него и сказала: — Здравствуй, Натаниэль.
Никто никогда не называл его так — это пришлось ему по душе.
Полутемный маленький ресторанчик в Челси был очень стильным. Проходя мимо столиков, Дикштейн заметил одно-два смутно знакомых лица и напрягся, но тут же вспомнил, что это популярные певцы, лица которых он видел на журнальных обложках. Хорошо, что его рефлексы не дремлют, несмотря на столь нетипичный вечер. В ресторане было полно людей самых разных возрастов. Это его успокоило: он немного опасался, что будет выглядеть нелепо среди молодежи.
Они сели за столик, и Дикштейн спросил:
— Ты всех своих кавалеров сюда водишь?
Суза одарила его холодной улыбкой.
— Это первая глупость, которую ты сморозил.
— Виноват. — Дать бы себе подзатыльник!
— Что ты любишь из еды? — спросила она, и момент был упущен.
— Дома я ем простую здоровую пищу. В поездках приходится есть всякую дрянь, которую в отелях выдают за «высокую кухню». На самом же деле я предпочитаю блюда, которых не найти ни там, ни там: жареную баранью ногу, пирог с мясом и почками, рагу по-ланкаширски.
— Вот что мне в тебе нравится — ты не имеешь ни малейшего представления о моде, тебе попросту наплевать, — усмехнулась она.
Дикштейн тронул себя за лацканы пиджака.
— Тебе не нравится мой костюм?
— Очень нравится! — ответила Суза. — Он явно вышел из моды еще до того, как ты его купил.
Дикштейн выбрал ростбиф, а Суза — соте из печени, которое она съела с наслаждением. К мясу он заказал бутылку бургундского: более тонкое вино не подошло бы к печени. Знание вин было единственным светским навыком, которым он владел. Впрочем, большую часть выпила Суза.
Она рассказала ему о своих опытах с ЛСД.
— Незабываемые впечатления… Я словно чувствовала свое тело целиком, изнутри и снаружи, я слышала стук своего сердца, я прикасалась к своей коже… Нереальные ощущения. И все вокруг засияло такими яркими красками… Только вот непонятно: вправду ли наркотик открыл для меня потрясающие новые грани или просто обострил мое восприятие? Было ли это иное видение или просто синтез ощущений, которые человек может испытывать в реальности, глядя на мир по-другому?
— Ты не стала пробовать дальше?
Она покачала головой.
— Мне не хочется до такой степени терять контроль над собой. Но я рада, что попробовала.
— Вот поэтому я не люблю напиваться — из-за потери контроля. Хотя, конечно, нельзя сравнивать. Со мной такое случалось пару раз, но смысл бытия познать так и не удалось.
Она небрежно взмахнула рукой, словно отгоняя что-то. У нее была изящная узкая кисть, совсем как у Эйлы; внезапно Дикштейн вспомнил тот же самый жест ее матери.
— Я не верю в наркотики как ключ к решению мировых проблем, — заявила Суза.
— А во что ты веришь?
Она помедлила, глядя на него, улыбаясь краешком губ.
— Я верю в любовь.
Тон ее был немного вызывающим, словно она ожидала услышать в ответ насмешку.
— Такая философия больше подходит для хиппующего лондонца, чем для воюющего израильтянина.
— Значит, не стоит и пытаться обратить тебя в свою веру?
— Я был бы счастлив.
Суза взглянула ему в глаза.
— Никогда не знаешь, в чем твое счастье.
Он сосредоточенно уставился в меню.
— Где-то тут должна быть клубника.
— Натаниэль, кого ты любишь? — спросила внезапно Суза.
— Старуху, ребенка и призрака, — ответил он без колебаний, поскольку не раз задавал себе этот вопрос. — Старуху зовут Эстер; она еще помнит погромы в царской России. Ребенка зовут Мотти; он обожает «Остров сокровищ». Его отец погиб на Шестидневной войне.
— А призрак?
— Будешь клубнику?
— Да, спасибо.
— Со сливками?
— Без. Про призрака не расскажешь?
— Расскажу, как только сам пойму.
Стоял июнь, и клубника была превосходной.
— А кого ты любишь? — спросил Дикштейн.
— Ну… — Она задумалась на минуту, затем опустила ложку. — Ой, знаешь… Кажется, тебя.
Господи, что со мной?! Зачем я это сказала?
Да какая разница, ведь это правда!
Но как так вдруг?
Она не знала как, зато знала, когда это случилось. Дважды ей удалось заглянуть к нему в душу: когда он рассказывал о фашистах в Лондоне тридцатых годов и когда упомянул про мальчика-сироту; оба раза Нат сбросил маску. Суза ожидала увидеть маленького, испуганного человечка, съежившегося в углу, а Нат оказался цельным, решительным и уверенным в себе. В тот момент от него исходил мощный запах силы, от которого кружилась голова.
Странный, загадочный, манящий… Ей хотелось сблизиться с ним, проникнуть в его мысли, узнать его тайны; она жаждала прикоснуться к его худощавому телу, почувствовать его крепкие объятья, поймать отблеск страсти в его печальных карих глазах. Ей хотелось любви — его любви.
Никогда раньше с ней такого не было.
Дикштейн понимал, что все это неправильно.
Пятилетняя девочка привязалась к доброму дяде, умеющему разговаривать с детьми и кошками, — и теперь он пользуется старой детской привязанностью.
Он любил Эйлу, но она умерла. Отношения с ее дочерью, похожей на нее как две капли воды, выглядели очень нездорово.
К тому же он еврей — и не просто еврей, а израильтянин, да еще и агент «Моссада». Уж кому-кому, а ему никак нельзя связываться с арабкой по крови.
Если красивая девушка влюбляется в тайного агента, он должен тут же спросить себя, на чью разведку она работает. Каждый раз, когда женщины проявляли к нему интерес, Дикштейн пользовался подобными предлогами, чтобы держать их на расстоянии. Рано или поздно они все понимали и уходили, разочарованные. То, что Суза атаковала его быстрее, чем успели сработать защитные механизмы, вызывало еще большее подозрение.
Все это было неправильно.
Но какая разница…
Они взяли такси и отправились на квартиру к ее друзьям. Те как раз уехали на выходные, и она пригласила его войти; с этого и начались все проблемы.
Стоя в маленькой прихожей, он схватил ее за плечи и грубо поцеловал. Она взяла его за руки и положила себе на грудь.
— О боже… — простонал он.
«Ну да, это я уже видела, — цинично подумала Суза. — Сейчас он, якобы ошеломленный моей красотой, возьмет меня почти силой и через пять минут захрапит. — Оторвавшись от его губ, она взглянула в большие карие глаза и поняла: что бы он ни делал, все будет искренне.
Суза повела его в маленькую спальню в задней части квартиры. Она ночевала здесь так часто, что считала эту комнату своей; в шкафу даже лежали ее вещи. Присев на краешек кровати, Суза сняла туфли. Нат стоял в дверях и молча смотрел на нее.
— Разденься, — сказала она, улыбаясь.
Он выключил свет.
Она почувствовала, как в животе запорхали легкие бабочки возбуждения, смешанного с любопытством. Кто же он такой на самом деле? Кокни-израильтянин; сорокалетний подросток; тощий, но сильный, как лошадь; немного робкий и неловкий внешне, но внутри угадывался стальной стержень. Интересно, каков он в постели?
Суза забралась под одеяло, растроганная тем, что он предпочитает заниматься любовью в темноте. Нат лег рядом и поцеловал ее, на этот раз нежно. Она обняла его худощавое, крепкое тело и приоткрыла рот навстречу его поцелуям. Помедлив, он отозвался, и стало понятно, что он уже позабыл — или никогда и не знал, — как это делается.