Нат нежно касался ее кончиками пальцев, словно исследователь; нащупав упругий сосок, удивленно выдохнул. В его ласках не было небрежной уверенности, свойственной ее бывшим любовникам, — он вел себя как… как девственник. Эта мысль позабавила ее, и она улыбнулась в темноте.
— Какая у тебя красивая грудь, — сказал он.
— У тебя тоже, — ответила она, гладя его ладонью.
Волшебство проникало в каждую клеточку тела, и она полностью погрузилась в ощущения, прикасаясь к его шероховатой коже, вдыхая слабый мужской запах.
Внезапно, без всякой видимой причины в нем произошла перемена. Сперва она подумала, что ей показалось, — он продолжал ласкать ее, но теперь уже чисто механически, явно думая о чем-то другом.
Суза уже решила заговорить об этом, как вдруг он отстранился от нее и сказал:
— Я не могу.
Она испугалась, но не за себя — уж на твою-то долю, девочка, выпало немало мужских достоинств — и вялых, и деревянных, — а за него. Что он чувствует сейчас? Стыд, досаду, горечь поражения?
Она обняла его крепко, отчаянно.
— Только не уходи, пожалуйста!
— Я не уйду.
Суза хотела было включить свет и посмотреть ему в глаза, но поняла, что сейчас не время. Она прижалась щекой к его груди.
— Ты женат?
— Нет.
Она легонько лизнула его шею.
— Может, ты испытываешь чувство вины? Например, из-за того, что я — наполовину арабка?
— Вряд ли.
— Или из-за того, что я — дочь Эйлы Эшфорд? Ты ведь любил ее, правда?
— Откуда ты знаешь?
— Я заметила, как ты о ней говорил.
— А… Нет, никакой особой вины я не чувствую. Хотя кто знает, доктор…
— М-м-м…
Он постепенно вылезает из своей раковины, подумала она, целуя его грудь.
— Можно один вопрос?
— Давай.
— Когда ты последний раз занимался любовью?
— В сорок четвертом.
— Не может быть! — воскликнула она с неподдельным изумлением.
— Это первая глупость, которую ты сморозила.
— Я… Да, ты прав, прости. — Она помедлила. — Но почему?
Он вздохнул.
— Я… я не могу об этом говорить.
— Но ты должен!
Суза протянула руку и включила прикроватную лампу. Дикштейн закрыл глаза, защищаясь от яркого света.
— Слушай, — сказала она, приподнимаясь на локте, — мы оба — взрослые люди, на дворе шестидесятые: нет никаких запретов, никаких ограничений, можно пробовать все, что ты хочешь.
— Дело не в этом. — Его глаза все еще были закрыты.
— И не надо замалчивать свои проблемы: если ты боишься, или тебе противно, или тебя возбуждает что-то конкретное, просто скажи! Нат, я ведь впервые в жизни призналась в любви! Поговори со мной, пожалуйста!
Воцарилось долгое молчание. Он лежал неподвижно, не открывая глаз. Наконец он произнес:
— Я не знал, где мы находились — и до сих пор не знаю. Меня привезли туда в фургоне для скота; тогда я еще не умел различать страны по ландшафту. Это был лагерь особого назначения — центр медицинских исследований. Пленники специально отбирались из других лагерей: молодые, здоровые евреи.
Условия там оказались получше, чем в первом лагере: нам давали еду, сигареты, одеяла; никто не крал, не устраивал драку. Сперва я подумал, что мне крупно повезло. У нас брали кучу всяких анализов: кровь, моча, подуйте в трубочку, поймайте мячик, прочитайте буквы на карточке — как в больнице. А потом начались эксперименты.
Я до сих пор не понимаю, был ли во всем этом хоть какой-то смысл. Если бы такие опыты ставили над животными, я бы понял — научный интерес, жажда открытий. С другой стороны, может, они просто сошли с ума? Кто знает…
Дикштейн сглотнул и умолк, нервничая все больше.
— Расскажи мне все как есть, — шепнула Суза.
Он был бледен как смерть и все еще не открывал глаз.
— Меня отвели в лабораторию. По пути стражники подмигивали и подталкивали меня локтями, повторяя, что я glücklich везунчик. В огромной комнате с низким потолком собралось человек шесть или семь с кинокамерой, посередине на кровати лежала женщина, тоже узница. Мне велели трахнуть ее. Она была голая и вся дрожала. Она прошептала мне: «Спасите мою жизнь, а я спасу вашу». И мы сделали то, что нам приказали, но это оказалось лишь началом.
Суза провела рукой по его бедрам и поняла, что он возбужден. Только теперь ей стало понятно почему. Она принялась ласкать его, нежно и бережно, ожидая продолжения.
— Они варьировали. Каждый божий день, месяцами. Наркотики. Пожилая женщина. Один раз — мужчина. В разных позах — стоя, сидя, как угодно; оральный секс, анальный, групповой, мастурбация. Если кто-то не мог участвовать, его пороли или пристреливали. Поэтому после войны никто ничего так и не узнал — оставшиеся в живых испытывали чувство вины.
Ее ласки становились все сильнее, она инстинктивно чувствовала, что именно это ему сейчас нужно.
— Расскажи мне все.
Его дыхание участилось. Он открыл глаза и уставился в потолок отсутствующим взглядом, уйдя в воспоминания.
— Под конец… самое стыдное — монашка… Сперва я подумал, что они ее просто так нарядили, но потом она стала молиться по-французски. У нее не было ног… Они их ампутировали — просто, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Это было ужасно… И я… я…
Он дернулся, словно в конвульсиях. Суза склонилась над ним и обхватила губами головку пениса.
— Нет… нет… нет… — шептал он, двигаясь в такт, и вскоре достиг кульминации.
Она целовала его мокрые от слез глаза, снова и снова повторяя, что все будет хорошо. Постепенно он успокоился и даже заснул на несколько минут. Суза лежала рядом, наблюдая за тем, как его лицо постепенно расслабляется и становится умиротворенным.
Проснувшись, он спросил:
— Зачем ты это сделала?
— Ну… — Тогда она еще не осознавала зачем, но теперь поняла. — Я могла бы прочесть тебе лекцию о том, что нельзя стыдиться, у всех есть тайные фантазии; что некоторые мужчины хотят выпороть женщин, а те мечтают, чтобы их выпороли; что даже здесь, в Лондоне, можно купить порнографические книги с цветными фотографиями о сексе с калеками. Я могла бы сказать тебе, что многие мужчины способны пробудить в себе животное — не хуже, чем в той лаборатории. Я могла бы спорить с тобой, но все это без толку — проще было показать. Да и кроме того… — Она печально улыбнулась. — У меня тоже есть свои демоны.
Он коснулся ее щеки, наклонился и поцеловал в губы.
— Где ты набралась такой мудрости, малыш?
— Это не мудрость, это любовь.
И тогда он крепко обнял ее и поцеловал, шепча нежности; и они занялись любовью — молча, без затей, без диких фантазий, принимая и даря друг другу наслаждение, как давно знакомая пара, после чего заснули, успокоенные и счастливые.
Давид Ростов был страшно разочарован. Они с Тюриным потратили несколько часов, расшифровывая информацию в распечатке, пока не стало ясно, что список поставок слишком длинный и отследить каждую просто невозможно. Оставалось одно — найти Дикштейна.
Теперь миссия Хасана в Оксфорде приобрела куда большее значение.
Они ждали звонка от араба. В десять вечера Ник, считавший сон удовольствием вроде солнечных ванн, отправился спать. Тюрин продержался до полуночи.
Наконец в час ночи зазвонил телефон. Ростов подпрыгнул от неожиданности, схватил трубку и выждал несколько секунд, чтобы успокоиться.
— Слушаю.
Голос Хасана донесся по проводам сквозь сотни километров.
— Он был здесь два дня назад.
Ростов стиснул кулак, подавляя волнение.
— Вот это повезло!
— Что дальше?
Ростов помедлил, прикидывая.
— Так… Он понял, что мы в курсе.
— Да. Мне возвращаться на базу?
— Пока не надо. Профессор не сказал, на сколько Дикштейн собирается задержаться в Англии?
— Нет. Я прямо так и спросил, но он не знает.
— Естественно. — Ростов нахмурился, соображая. — Так, первым делом Дикштейну надо доложить боссу, что его засекли; значит, он свяжется с лондонским отделением.
— А может, уже связался.
— Возможно, ему понадобится личная встреча. Он очень осторожен, а это требует времени. Ладно, я этим займусь. Буду в Лондоне сегодня. Ты где сейчас?
— Я все еще в Оксфорде — приехал сюда прямо с самолета. В Лондон смогу вернуться только утром.
— Ясно. Заселяйся в отель «Хилтон», я появлюсь к обеду.
— О’кей. À bientôt[259].
— Погоди.
— Я тут.
— Ничего больше не предпринимай, дождись меня. Ты все сделал хорошо — не испорти.
Хасан повесил трубку.
Интересно, Хасан и вправду замышляет какую-нибудь глупость или ему просто не понравился назидательный тон? Скорее всего, последнее. В любом случае за несколько часов он не успеет ничего натворить.
Ростов мысленно переключился на Дикштейна. Второго шанса напасть на его след не будет: нужно действовать немедленно. Надев пиджак, он вышел из отеля и поехал в советское посольство.
Пришлось долго ожидать, пока его впустят среди ночи, затем представляться по очереди четырем должностным лицам. Дежурный оператор при виде его вытянулся по стойке «смирно».
— Садитесь, — велел ему Ростов. — Будем работать. Сперва свяжите меня с лондонским отделением.
Тот поспешно сел за шифровальное устройство и принялся звонить в советское посольство в Лондоне. Ростов снял пиджак и закатал рукава.
— Полковник Ростов желает поговорить с высшим руководством службы безопасности, — сказал оператор и указал Ростову на параллельный телефон.
В трубке раздался голос старого вояки:
— Полковник Петров слушает.
— Мне нужна ваша помощь, — заявил Ростов без всякой преамбулы. — Согласно моим данным, в Англии в настоящий момент находится израильский агент Нат Дикштейн.
— Да, нам прислали его фотографию, но о прибытии не сообщили.
— Скорее всего, он свяжется со своим посольством. Я хочу, чтобы вы взяли под наблюдение всех легальных израильтян в Лондоне прямо с утра.
— Ничего себе запросы! — В трубке раздался смешок. — Откуда я возьму столько народа?