— Не говорите ерунду — у вас сотни людей, а тех всего-то десяток-другой.
— Извините, я не уполномочен разворачивать такую операцию по первому вашему слову.
Ростову захотелось его придушить.
— Это срочно!
— Пусть мне отправят приказ по всей форме, и я в вашем распоряжении.
— Да к тому времени его и след простынет!
— Ничем не могу помочь.
Ростов швырнул трубку на рычаг.
— Чертовы русские! Пальцем не шевельнут без одобрения десяти инстанций!.. Так, давайте Москву — пусть найдут мне Феликса Воронцова.
Оператор принялся набирать номер. Ростов нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Петров, наверное, спит и видит, как бы на пенсию поскорее выйти, — остальное его уже не интересует; в КГБ таких полно.
Через несколько минут в трубке возник заспанный голос Воронцова:
— Слушаю. Кто это?
— Ростов на проводе; я в Люксембурге. По моим расчетам, Пират планирует связаться с израильским посольством в Лондоне. Я хочу, чтобы наши проследили за местными израильтянами.
— Так позвони в Лондон.
— Уже звонил. Просят официального указания.
— Тогда подай запрос.
— Я и подаю!
— Посреди ночи ничего не могу сделать. Позвони мне утром.
— Как так — не можешь? Да ведь… — Внезапно Ростов понял, в чем дело. Усилием воли он взял себя в руки. — Ладно, утром так утром.
— До свидания.
— Феликс!
— Да?
— Я это запомню.
В трубке раздались короткие гудки.
— Что дальше? — спросил оператор.
Ростов нахмурился.
— Подождите, дайте подумать. Пока держите линию с Москвой.
Ну конечно, Воронцов не намерен ему помогать — надо было сразу догадаться! Старый козел хочет, чтобы Ростов провалил операцию и тем самым доказал его правоту. Наверняка они с Петровым — приятели, и Феликс лично попросил его тянуть резину.
Оставалось только одно. Затея была опасная, и она могла плохо кончиться: в лучшем случае его отстранят от дела, а то и от работы. Однако ставки слишком высоки — тут уж либо пан, либо пропал.
Пару минут он обдумывал предстоящий разговор, затем скомандовал:
— Соедините с квартирой Юрия Андропова на Кутузовском проспекте, дом 26.
Оператор поднял брови — в первый и, наверное, последний раз в жизни ему велели связаться с главой КГБ, — однако промолчал. Ростов ждал, заметно нервничая.
— На ЦРУ, небось, проще работать, — пробормотал он.
Оператор подал ему знак, и он поднял трубку.
— Слушаю.
— Фамилия и звание! — гаркнул Ростов.
— Майор Щербицкий.
— Говорит полковник Ростов: мне срочно нужен Андропов. Если он не подойдет к телефону через две минуты, ты будешь всю оставшуюся жизнь валить лес на Колыме, понял?!
— Так точно, товарищ полковник. Подождите, пожалуйста.
Вскоре Ростов услышал низкий, уверенный голос Андропова — одного из самых могущественных людей в мире:
— Ну вы нагнали страху на бедного Щербицкого!
— Извините, Юрий Владимирович, у меня не было выбора.
— Ладно, что там у вас? Надеюсь, это серьезно.
— «Моссад» охотится за ураном.
— Ничего себе!
— Имеются основания полагать, что Пират в Англии и собирается связаться со своим посольством. Я обратился к нашим в Лондоне с просьбой взять под наблюдение всех израильтян, но полковник Петров разводит волокиту.
— Я поговорю с ним прямо сейчас.
— Спасибо, Юрий Владимирович.
— Да, кстати — на этот раз прощаю, но больше не звоните среди ночи.
Раздался щелчок — Андропов повесил трубку. Ростов засмеялся, чувствуя, как спадает напряжение. Дикштейн, Хасан, Феликс… Да пусть себе творят что хотят — он с ними со всеми справится!
— Получилось? — улыбнулся оператор.
— Да, — ответил Ростов. — Наша система, конечно, неэффективна и коррумпирована, но в конце концов мы добиваемся своего.
Глава 8
Дикштейну ужасно не хотелось покидать Сузу и возвращаться к работе.
Он оставил сообщение для Борга у стойки информации в аэропорту и теперь сидел в ресторане на Фулэм-роуд, поджидая его, оглушенный событиями прошлой ночи.
Проснувшись в шесть утра, Дикштейн ударился в панику, пытаясь сообразить, где находится. Увидев на подушке смуглую ручку Сузы, похожую на спящего зверька, он вспомнил все и едва смог поверить своему счастью. Он не хотел ее будить, но не удержался и погладил по плечу. Она тут же проснулась, и они шаловливо занялись любовью, улыбаясь, хихикая и глядя друг другу в глаза в момент кульминации. Потом они дурачились на кухне, едва одетые; кофе вышел слабый, а тост вообще подгорел.
Ему хотелось остаться здесь навсегда.
С возгласом ужаса Суза подняла с пола его майку.
— Это что еще такое?!
— Майка.
— Я запрещаю тебе носить такую гадость! Это негигиенично, к тому же они давно вышли из моды, и вообще — мешают трогать твои соски!
Суза состроила такую развратную рожицу, что он покатился со смеху.
— Ладно, больше не буду.
— Вот и хорошо. — Она открыла окно и выбросила майку прямо на улицу, и Дикштейн снова расхохотался.
— Тогда я запрещаю тебе носить брюки, — заявил он.
— Это еще почему?
Наступила его очередь плотоядно улыбаться.
— У всех моих брюк есть молния.
— Не пойдет — нет пространства для маневра.
И все в таком духе…
Они вели себя так, словно первыми открыли секс. Правда, когда она заметила его шрамы и спросила, откуда они, веселье стихло.
— Я прошел три войны в Израиле, — сказал он. Это была правда, но не вся.
— Зачем ты туда поехал?
— Ради безопасности.
— Но там же, наоборот, опасно!
— Речь идет о другой безопасности, — сказал он небрежно, не желая вдаваться в объяснения, однако потом передумал — она должна знать о нем все. — Понимаешь, я хотел жить там, где никто не скажет мне: «Ты не такой, как все, ты — не человек, ты — жид», где никто не будет бить мои окна или проводить надо мной эксперименты лишь потому, что я еврей. Если честно… — Суза внимательно смотрела на него ясными глазами, и он решил говорить всю правду без обиняков, не стараясь приукрасить. — Если честно, мне неважно, Палестина, Уганда или Манхэттен — лишь бы я мог сказать: «Вот мой дом», и я буду готов сражаться за него до последнего. Поэтому я никогда не спорю на тему правомочности создания Государства Израиль: об игре по правилам здесь речи и не было. После войны идея честной игры в международной политике кажется мне дурной шуткой. Я не претендую на благородство помыслов, я просто говорю как есть. Нью-Йорк, Париж, Торонто — где бы ни жили евреи, как бы глубоко они ни ассимилировались, всегда остается страх: рано или поздно разразится новый кризис, вину за который удобно будет возложить на них. А в Израиле — что бы ни случилось, я никогда не стану жертвой такого отношения. Там можно сосредоточиться на простой повседневной жизни нормального человека: сажать и собирать урожай, покупать и продавать, сражаться и умирать. Наверное, поэтому я и уехал туда… Тогда я вряд ли видел всю картину столь ясно и отчетливо, да и сейчас впервые пытаюсь сформулировать эту мысль, но вот как-то так.
Помолчав, Суза сказала:
— По мнению папы, Израиль сам стал расистским государством.
— Так говорит и наша молодежь. Что ж, у них есть на то основания. Если… — Он запнулся.
Она выжидающе смотрела на него.
— Если бы у нас с тобой родился ребенок, они бы отказались считать его евреем, он стал бы гражданином второго сорта. И все же мне кажется, это не будет длиться вечно. На данный момент религиозные фанатики, к сожалению, составляют большинство в правительстве, ведь сионизм изначально был религиозным движением. По мере созревания нации они постепенно отпадут. Расистские законы уже сейчас противоречивы, мы выступаем против них и рано или поздно победим.
Суза подошла к нему и положила голову ему на плечо, они обнялись и постояли молча. Дикштейн понимал, что ее не интересует политика: на самом деле ее тронуло упоминание о ребенке.
Очнувшись от воспоминаний, он вдруг понял: Суза нужна ему всерьез и надолго. Но как быть, если она откажется уехать с ним? Что выбрать: страну или любимую женщину? Вопрос без ответа…
Дикштейн посмотрел в окно. Типичная июньская погода: холод и проливной дождь. Привычные красные автобусы и черные такси сновали туда-сюда, поднимая фонтаны брызг. Своя страна, своя женщина — ему нужны обе.
Я был бы счастлив…
К бару на противоположной стороне улицы подъехало такси. Дикштейн напрягся, пытаясь разглядеть пассажиров сквозь пелену дождя. Из машины вышли двое. Он тут же узнал громоздкую фигуру Пьера Борга в темном плаще и фетровой шляпе, однако второй был ему неизвестен. Они расплатились с водителем и зашли в кафе. Дикштейн быстро оглядел улицу.
Метрах в пятидесяти в запрещенном месте стоял припаркованный серый «Ягуар». Завидев такси, водитель тронулся, сдал задом в боковую улочку и остановился на углу; оттуда вылез пассажир и направился вслед за Боргом.
Дикштейн вышел в холл, к телефонной будке и набрал номер кафе напротив.
— Слушаю.
— Позовите Билла, пожалуйста.
— Не знаю такого.
— Он там должен быть. Спросите, пожалуйста.
— Ладно. Эй, кто тут Билл? — Пауза. — Сейчас он подойдет.
Спустя мгновение в трубке раздался голос Борга.
— Да?
— Что за рожа с тобой?
— Глава лондонского отделения. Думаешь, ему можно доверять?
Дикштейн проигнорировал сарказм.
— Вы зацепили «хвоста»: двое в сером «Ягуаре».
— Мы их видели.
— Избавьтесь от них.
— Естественно. Слушай, ты знаешь город — как лучше всего?
— Отправь своего спутника обратно в посольство на такси — они должны поехать за ним. Выжди минут десять и поезжай на… — Дикштейн помедлил, мысленно подыскивая тихую улицу неподалеку. — На Редклифф-стрит. Я буду ждать там.
— Ладно.
Дикштейн выглянул в окно.
— Твой «хвост» только что зашел в кафе. — Он повесил трубку, вернулся на место и продолжил наблюдение.