– Судя по чину, даже самых истовых молитв было бы недостаточно, чтобы заглушить крики вопиющих к Господу жертв этого юного палача, – с мрачной витиеватостью изрекает Эрих. – Однако через трое суток он открыл глаза и назвал себя.
– Потом спросить, где он и какой сейчас год.
– А узнав ответ, побледнел сильнее прежнего, если такое вообще возможно, и снова закрыл глаза. Но смерть уже отвернулась от него. Это был просто сон.
– Ночью он просить книги и суп, – печально молвит Эрна. – Много книги. Много суп. – Надо думать, второй пункт огорчил ее куда сильнее.
– Я позвонил фрау Эльзе, и она примчалась спустя полчаса. Это был последний раз, когда мы видели хозяйку.
Вот он, тот самый встревоживший бабушку звонок! Хотя бы несколько кусочков паззла совпали безукоризненно.
– О чем они говорили?
– Мы не знаем.
Меня захлестывает жгучее разочарование. А ведь казалось – еще чуть-чуть, и я пойму, что произошло той ночью! Но бабушкина тайна снова ускользает из моих до боли стиснутых пальцев.
– Не спеши.
Я даже не заметила, что оказалась возле двери. Единственная ниточка, которая могла привести меня к разгадке, оборвалась, как и все предыдущие. Спрятать концы в воду – так это, кажется, называется.
– Герр Бесков о чем-то рассказал фрау Четверговой. И это что-то разозлило ее настолько, что она пообещала обратиться к министериям.
Я возвращаюсь и снова усаживаюсь напротив невозмутимого «месмериста».
– К министериям?
– Мертвецы, – фыркает Эрна. Супруг награждает ее недовольным взглядом.
– Министерии – судьи судей, – поясняет он. – Если судья нечист на руку, не защищает людей, а наоборот…
– Слишком много власть, – поддакивает Эрна, и он согласно кивает.
– Министериат принимает решение о том, чтобы сложить судейские полномочия с одного рода и передать их другому. В последний раз это произошло в 1830-м, если мне не изменяет память… Лондонский процесс над Сноу. Как там звали этого беднягу? Оливер, кажется. Да, лорд Оливер Сноу из Бата. Несчастный стал жертвой интриг и, может быть, собственного ревностного честолюбия. В семействе Сноу серьезно относились к воспитанию. Оливер с малолетства знал о своем предназначении и был готов, но пятнадцатый рейсте перешел к нему в зрелом возрасте, когда его собственные отпрыски уже вовсю штудировали четырнадцать символов алфавита, а также пользу и вред, которые может нанести каждый знак. – Мне остается только позавидовать отпрыскам Оливера Сноу, потому что сама я до сих пор имею обо всем этом очень смутное представление. – Став судьей, Сноу рьяно принялся за дело. Точнее, мечтал бы приняться, но ничего по-настоящему стоящего – такого, чтобы прогреметь, сразить наповал, внушить страх и навести порядок – как назло, не подворачивалось. Ходили, правда, расплывчатые слухи про некий клуб шутников, которых никто никогда не видел и которые настолько искусно проникали в запертые комнаты – особенно если внутри хранились драгоценности – что впору было счесть их циркачами. Судья Сноу тут же учуял след и сделал стойку. И не напрасно – в материалах ведущих дело сыщиков имелись данные о некоем знаке, который воры всякий раз оставляли на стене обчищенной ювелирной лавки или запертого, с зарешеченными окнами кабинета банкира. Вычислить владельца преступного рейсте не составило для Сноу никакого труда – им оказался нищий бывший студент. Существование за ним тайного общества не подтвердилось, и Сноу твердо подал ему руку, чтобы лишить подлеца его знака, а следовательно и жизни.
– Жизни? – переспрашиваю я. – За какие-то побрякушки? И это вы называете правосудием?
Мне вдруг мерещится, будто меня снова окутывает полумрак библиотеки, и я веду этот спор с Бесковым, но добрейшая Эрна ловко пододвигает ко мне чашку с горячим какао. Я сдуваю пенку, осторожно пью, стараясь не обжечь губы, и наваждение исчезает. Эрих раскуривает погасшую трубку.
– О! – восклицает он с авторитетно поднятым вверх указательным пальцем. – Ни в коем разе. Правосудия тут не больше, чем в ампутации кистей рук, карнаушании или, скажем, дозволении «убивать как собаку всякого, кого застанут ночью у клети или на каком воровстве». И у судьи всегда есть выбор – на то он и судья. Оливер Сноу приговорил воришку к казни, вместо того чтобы дать ему шанс; он протянул ему не руку помощи, но карающую длань, и когда Рейсте Дверей покинул тело несчастного, кровь его закипела в жилах – и он рухнул замертво. Так бывает со всеми, кто лишается знака.
Я давлюсь какао и долго не могу откашляться. Едва восстановив дыхание, я хриплю:
– Кровь з-закипела в ж-жилах?
– Ex nihilo nihil fit, – кивает он важно. – Ничто не происходит из ничего. Мы – рейстери, и знаки рейсте делают нас живыми. Нет рейсте – нет жизни. Все просто.
– А в чем тогда интрига?
– В том, что приговоренный оказался близким другом Сайласа Делони, бездельника и разгильдяя, продолжателя рода Делони, который, как всем было известно, вот уже несколько столетий значился в анналах Министериата как следующий за родом Сноу наследник пятнадцатого рейсте. И этот самый Делони тотчас подал в Министериат жалобу на некомпетентность действующего судьи. К счастью, реальные, то есть, действующие министерии не сочли за труд разобраться в обстоятельствах дела. Если бы Сноу не поспешил с приговором, то вышел бы на тот самый тайный клуб, члены которого по наущению Делони творили с помощью рейсте непотребства гораздо более дерзкие, чем те злосчастные кражи. Однако Сноу лишился права вершить правосудие от имени судьи. Запятнавший себя Делони не получил его тоже. В итоге пятнадцатый рейсте был передан некоему Карлу Нойманну, чья фамилия значилась третьей после Делони, и тот сразу прибыл в Министериат, чтобы под скрежет зубов Сайласа Делони присягнуть на верность и принять на себя не только судейское бремя, но и право распоряжения солидным капиталом опального Сноу.
– Все это, конечно, печально, но где искать этих министериев сейчас?
– На том свете.
Пустая чашка выпадает из моих рук и остается цела не иначе как чудом. Порыв ветра распахивает форточку, штора взлетает над столом, будто покойницкий саван. За дверью слышны приближающиеся голоса.
Герр Эрих откладывает в сторону трубку и наклоняется ко мне. Я невольно делаю то же самое.
– Последних министериев расстреляли в вашей стране как врагов революции. Это было весной 1920-го, – говорит он. – Тела сбросили в шахту где-то в Сибири. Это были служащие царской и белой судебных систем. Фамилии – Апостол и…
За моей спиной раздается звучный хлопок.
– …Гиндис.
– Вот ты где! – произносит голос Бескова. – Мы все тебя потеряли. О чем секретничаете?
Расправив плечи, я призываю на помощь всю свою мимику, чтобы убедить Эриха не раскрывать содержание нашей беседы. Насчет Эрны можно не волноваться – в присутствии Бескова даже посуда в ее руках начинает греметь свирепо.
Эрих поднимает с пола пустую чашку и заглядывает в нее, словно гадалка в поисках кофейной гущи, а затем водворяет на стол. Его лицо расплывается в добродушной улыбке:
– О том, что какао моей старухи – как хорошее вино. С годами становится все благородней.
Только сейчас я осмеливаюсь посмотреть на Бескова. Разумеется, он не верит ни единому слову, но виду не подает.
– У тебя два часа, чтобы привести себя в порядок, – бросает он мне. – Мы едем в «Риверсайд».
– Можно?
– Входи! – кричит Ольга откуда-то издалека. Я открываю дверь и попадаю в знакомые декорации магазина дизайнерских подарков. Пахнет раскаленными щипцами для волос. Самой Ольги нигде не видно. За матовым стеклом ее личной ванной – предмета моей бесконечной зависти – включается и тут же затихает фен.
– Ты что-то хотела?
– Тот баварский сарафан. Выручишь?
– Он на вешалке, забирай.
Не уверена, что это подходящая вещь, но форму одежды Бесков не уточнил, да и выбор у меня невелик, а потому я со вздохом закидываю на плечо изумрудную ткань и повторно вздыхаю при виде богатого содержимого шкафа.
Ольга как раз выходит из ванной – ароматная, свежая, с собранными в пучок волосами, – и устраивается перед зеркалом.
– А ты что, – говорит она, – на вечеринку в нем собираешься?
Освобожденные из-под заколки льняные пряди рассыпаются по ее плечам.
– Вечеринку? – переспрашиваю я глупо.
– Ну, ужин, фуршет… Да боже! – Она пытается закатить глаза, но сделать это ей мешает кисточка с тушью. – Придумай другое название, если тебе не нравятся мои.
Мне не нравится все. И особенно – внезапность самой затеи.
В дверь стучат. Ольга занята макияжем, поэтому открывать приходится мне. Снаружи на меня надвигаются картонные коробки девчачьих пастельных тонов.
– И ты здесь, gut, – произносят они голосом Эрны. Домработница оставляет свою ношу на кровати и удаляется, ворча под нос что-то на немецком. Мы с Ольгой одновременно снимаем крышки и разворачиваем хрустящую оберточную бумагу.
– Макс, – говорит Ольга, лучась от счастья.
– Платья, – констатирую я куда менее восторженно.
– И туфли. – Два огромных широко распахнутых глаза глядят на меня, не моргая. – Чего сидишь? Беги в ванную, еще успеем сделать тебе прическу!
Я не то, чтобы бегу, но несколько ускоряюсь. Грядущее торжество больше не кажется таким уж непосильным испытанием. Возможно, мы даже неплохо проведем время.
Ольга оказывается профи – всего через полчаса мои волосы ниспадают крутыми локонами. Кончиками стрелок на наших веках можно заколоть насмерть, томности взглядов позавидовала бы сама великая Марлен. За это время я успеваю выяснить, что Ольге тоже неизвестно, по какому поводу банкет, и что в «кантри-клуб» едут не все, а только мы, причем пригласил ее вовсе не Макс, а «этот циничный красавчик Герман».
Неужели Бесков настолько рад нашему визиту, что собирается отпраздновать его в приватной обстановке?..
Пока я вожусь с застежкой-молнией довольно целомудренного черного платья, полностью готовая к выходу Ольга выглядывает в окно.