Мы въезжаем под арку – в салоне ненадолго становится темно – и выныриваем во внутреннем дворике. Я помню его переполненным туристическими автобусами, но сейчас здесь только мы и юркий красный «Пежо» Амины. Обогнав нас, он объезжает двор по кругу и скрывается в темноте за поднятым шлагбаумом. Микроавтобус не отстает, и спустя несколько минут мы оказываемся на крытой парковке наподобие тех, где покупатели торговых центров вечно бросают пустые тележки.
– Jó reggelt! Jó reggelt[20]! – первое, что мы слышим, когда по очереди выбираемся из автобуса.
Да ладно, твержу я себе, да ладно – но факт остается фактом: передо мной стоит граф Ласло Секереш собственной персоной. Помолодевший, коротко стриженый, сменивший эспаньолку на трехдневную щетину, однако кровное родство бесспорно, и, если граф обладал столь же горделивой осанкой и так же возвышался над окружающими вопреки невысокому росту, я понимаю свою бабушку, ох, как я ее понимаю!..
На приколотом к серой водолазке бейдже значится Shandor Mathias. Шандор может быть именем, но я склоняюсь к тому, что он все-таки Матиаш Шандор, и если поставить его рядом с Эмилем, который носит фамилию предка, то еще задумаешься, кто из них больше Секереш…
Между тем дьявольский брюнет повторяет приветствие на нескольких языках. Ответ звучит нестройным хором.
– Добро пожаловать в замок Мадар! Меня все понимают? – спрашивает он, переходя на английский.
К счастью, именно так, иначе наш быт в Убежище напоминал бы строительство Вавилонской башни.
– Отлично! – И обводит таким лучезарным взглядом, будто все мы – его раскиданные по миру любимые отпрыски. – Прошу за мной!
Пока Эрих складывает багаж на грузовую тележку – я наконец-то рассталась с ящиком и совершенно о нем не грущу – наша пестрая компания с сумками на плечах тянется к лифтам.
«Сколько веков этому замку?»
«Здесь правда водятся привидения?»
«Куда исчез граф Секереш?»
Приятно, конечно, что ребята запомнили, но когда я слышу слово «рейсте», звучащее одинаково на всех языках, мне хочется на них шикнуть.
О том, что Мадар – замок рейстери, я решила не умалчивать. Что может быть поучительней, чем печальная история человека, возомнившего себя богом? Спорю на что угодно, наш экскурсовод понятия не имеет о судьбе своего предка…
В этот самый момент створки дверей лифта разъезжаются перед моим носом, и оказавшийся рядом Матиаш внезапно ловит мой взгляд. Прежде чем отправить нас наверх – сам он остался с теми, кому не хватило места, чтобы подняться на следующем – наш гид едва заметно мне подмигивает.
Он тоже рейстери! От этой догадки по телу пробегает множество колючих иголочек. Он рейстери, и работает здесь неслучайно, и знает гораздо больше, чем остальные работники замка. Нужно пообщаться с ним наедине… Но не сейчас, когда Ольга не выпускает моей руки, а Матиаша окружают все остальные.
– До сих пор доподлинно неизвестно, – говорит он, – для какой цели построен замок Мадар. Вокруг него не было ничего, что стоило бы защищать. Город здесь возник намного позже. Если вы обратите внимание на башни… – Мы дружно подходим к стрельчатому окну и напираем на подоконник, пытаясь разглядеть эти самые башни поверх затылков друг друга. – То заметите, что они обращены вовнутрь. Крепость будто вывернута наизнанку. Возможно, она должна была оберегать людей не от внешней, а от внутренней угрозы.
– И что это значит? – слабо лепечет кто-то из девчонок.
– Тот квадрат земли в самом центре, взгляните!
Там действительно есть некий огороженный бордюрным камнем участок почвы, я уже видела его раньше. И смутно помню страшилку про адский колодец – дыру в земле, которую из-за огромной глубины засыпа́ли, но не могли засыпать несколько лет, и даже после того, как слуги хозяина замка утоптали это место деревянными подошвами своих ботинок и посадили здесь дерево, по ночам из-под земли пробивались лучи света и доносились горестные стоны. Дерево, кстати, не прижилось.
Заранее предвидя байку о безголовых рыцарях и монахинях – ту самую, которой неудачно пыталась блеснуть перед Бесковым – я отхожу в сторону и кладу ладонь на прохладный камень стены. Я не смогла бы здесь жить. Мысль о предстоящей неделе слегка ужасает. И дело вовсе не в страшных историях, верить в которые, пока находишься здесь, гораздо интересней, чем не верить. Но ни в одном уголке замка нет уюта, словно он строился не для этого. Со всех сторон веет сыростью. Серые стены, уличная плитка на полу, готические своды потолка – все, абсолютно все пропитано этим погребным, вековым, отсыревшим духом. И холодно – почти так же, как снаружи, и от этого кажется, будто мы бродим по развалинам, где в каждой нише скрывается кованый подсвечник или ваза, полная сухих цветов, где бледные, наивные, будто сделанные детской рукой фрески надолго пережили своего художника, и само наше здесь присутствие тревожит их, словно назойливая зубная боль, от которой не убежать.
– …Туристы часто испытывают слабость и головокружение, – говорит Матиаш. Ольга поворачивает ко мне позеленевшее лицо и берет меня за руку липкой от пота ладонью.
– Здесь наверняка полно крыс, – шепчет она, закатив глаза, но в моей груди уже звучат виола и флейта. Скрывается за углом подол платья Прекрасной Дамы, роняет лепестки почерневшая роза, и рыцарь преклоняет колени…
– Если я увижу хоть одну, умру на месте.
«Сердцу закон непреложный – Радость-Страданье одно![21]»
– Кого увидишь?
– Да крысу же! – сердится Ольга и, поняв, что я ее не слушаю, спешит присоединиться к остальным.
А мне не хочется думать про крыс. Мне хочется думать про рыцарей.
Сильно пахнет кухней – не по-ресторанному, по-общепитовски: так пахнет не готовое блюдо, а его ингредиенты – топленое масло и жареный на нем лук, болгарский перец, курица, грибы… Матиаш ведет нас на запах, источником которого оказывается трапезная (сегодня мне хочется назвать это место именно так). Здесь чуть теплее, чем в каменном лабиринте – пылает камин – но расставаться с верхней одеждой не хочется никому. Мы разбираем пластиковые подносы и разбредаемся между островками салатов, макаронными джунглями, возвышенностями выпечки и кофейной гаванью («фазелек», читаю я, «палацсинта», «толтотт паприка», «токань по-хераньски». Токань по-хераньски!), чтобы потом, наполнив тарелки, снова собраться за столиками, будто в каком-нибудь кафетерии, куда забегаешь не столько в поисках вкусной еды, сколько ради того, чтобы погреться, и наскоро жуешь, не чувствуя, что именно – впрочем, я преувеличиваю, суп-гуляш как минимум неплох, штрудель с ореховой начинкой почти великолепен.
Почему-то я уверена в том, что Матиаш тоже ждет походящего момента, чтобы со мной заговорить. Интуиция не подводит – стоит только Ольге отлучиться за сладким, ее место занимает наш таинственный экскурсовод. От совпадения желаемого с действительным у меня екает сердце.
– Kellemes étvágyat, kisasszony Chetverğŏva[22]!
Ах, вот даже как?
– Взаимно, господин Секереш.
Мы улыбаемся друг другу как подростки, придумавшие шутку, понятную только им двоим.
– Чтение? – Мне нравится не уточнять и нравится, что он понимает. Зубец вилки выводит на тарелке три истекающих соусом единицы. Чтение. Как и у предка. – Расскажите мне эту историю. Пожалуйста.
Матиаш непринужденно откидывается на спинку стула. Если бы у нас в руках были бокалы, сейчас он наверняка произнес бы тост. Но бокалов нет. Есть Ольга, которая, издалека обнаружив свое место занятым, меняет траекторию движения со столь смиренным видом, что я немедленно прощаю ей симпатию к Терранове и выдаю индульгенцию на все предстоящие грехи.
– А история очень проста, – доверительно говорит Матиаш. – Моя бабушка была одной из немногих, в чью хлебную лавку Секереш наведывался лично. Поэтому ночной пожар, который в конце концов эту самую лавку уничтожил, замужняя и к тому времени беременная старшей дочерью бабушка называла карой небесной, и только когда думала, что никто не слышит, вполголоса призывала всевозможные беды на голову ревнивой соперницы из булочной напротив. Кстати, девочек они родили в одну и ту же неделю, и все, кто видел младенцев этих совершенно не родных друг другу семейств, утверждали, что те похожи если не как две капли воды, то как две капли вина с одного виноградника…
– А что об этом думал дедушка?
– Святой Иштван? Сложно сказать, он всегда был себе на уме. Но когда и третий отпрыск – мой отец – вышел точной копией всем известного оригинала, дед расстелил на полу собственные портки, положил на них сырную голову, краюху картофельного хлеба, бутылку токая, связал все это узлом и ушел воевать.
На слове «портки» я понимаю, что мы общаемся на русском, причем речь венгра изобилует оборотами, несвойственными, скажем, мне или Ольге. Да вообще никому.
– Рейсте Чтения, – понимающе говорю я.
– Все, что успел, – виновато отвечает он и отодвигает стул.
Прежде чем разойтись: он – сопровождать группу, я – топтаться у него за спиной, мы успеваем обменяться шифровкой «Четвергова? – Позже».
– Боже, он такой, такой!.. – Ольга стискивает мне руку так, словно решила выжать через нее душу. – Что он тебе говорил?
Мне даже не приходится лукавить.
– Мы обсуждали портки.
– Э-э…
– И краюхи.
– Не продолжай. Странный какой-то… Ты уверена, что?.. Ох, ты только посмотри на это!
И я смотрю. Каменные ступени средневековой лестницы огибают лазурную гладь бассейна – вполне современного, разве что, думать о нем слишком холодно.
– Вода подогревается, – комментирует Матиаш. – Вы можете проводить здесь столько времени, сколько захотите. Столовая открывается в девять, двенадцать и шесть вечера. Слева от бассейна круглосуточный бар, приготовьте паспорта, если собираетесь воспользоваться алкогольной картой… Сейчас мы поднимемся в башню, предназначенную для вас. Музей с противоположной стороны, он тоже работает по расписанию, завтра утром я проведу для вас экскурсию по замку, после обеда – поездка в город. Дегустация сыра, сувенирные лавки, винный магазин… Здесь все совершеннолетние?