– Записи Эржебет, – поясняет она, и я мгновенно прижимаю сверток к груди так крепко, как только могу. – Все, что от нее осталось. Она умерла без страданий. Просто легла, отказалась от еды и угасла быстро, как свеча на ветру. Ангелы подхватили ее душу. Ангелы…
Все, что от нее осталось, мысленно твержу я, махая на прощание обеим женщинам; все, что осталось, повторяю я, распахивая ворота склепа; все… Мне даже не нужно туда смотреть, потому что я и так знаю, что именно сжимаю в руках.
Те самые бумаги, которые она показала Секерешу, чтобы тот ей поверил. Составленный Кляйном список рейстери, а с ним – формулы самого Секереша, те, что он успел забрать с собой во время бегства из замка Мадар и те, что отдал ей перед смертью несколько лет тому назад.
Все эти годы Лист хранился в самом надежном месте – в тумбочке последней бабушкиной подруги, бывшей работницы дома престарелых.
И если Матиаш по-прежнему дежурит возле двери с ножом наперевес, то я…
Но Матиаш не дежурит. В бункере Рауша меня поджидает некто совсем другой – я вижу это, как только рассеивается зеленый дым. И сразу подумываю о повторном бегстве.
– Почему, – цедит Амина, надвигаясь с неотвратимостью урагана. – Почему, скажи на милость, ты не можешь сесть на задницу в своей комнате, дождаться этого идиотского праздника, пережить его и просто спокойно вернуться домой? Почему? Неужели я прошу чего-то особенного?
Она пришла меня спасать. Не бросила на съедение маньяку, хотя, видит Бог, ничто не мешало ей так поступить, не отвернулась, сделав вид, что не заметила пропажи одной мелкой надоедливой овцы из стада. Она пришла меня спасать.
– Амина, – говорю я. – Аминочка, прости.
От того, чтобы повиснуть у нее на шее, меня удерживают значительные мышечные усилия, и она, видимо, почувствовав нечто подобное, поспешно хватает меня за руку и тащит вверх по лестнице.
– Моя бабушка замаскировала эту комнату так же, как Убежище, – говорю я.
– Я заметила, – говорит она.
– Я нашла ее могилу, – снова говорю я.
– Поздравляю, – говорит она и вталкивает меня в зал, с которого все начиналось.
На табурете, развернутый спиной к фотографиям жертв, свесив голову между коленей, сидит Матиаш. В тот момент, когда я на него смотрю, он длинно сплевывает кровью. Рядом возвышается невозмутимый Тимур.
– Не бейте его! – выкрикиваю я и одним прыжком оказываюсь возле них. В обращенном на меня мутном взгляде Матиаша не читается страха – только бесконечная усталость. – Ты сказал, что их всех убил судья, – шепчу я, не уверенная в том, что он вообще меня узнает. – Почему? Почему ты так решил?
Прежде, чем ответить, Матиаш беззвучно шевелит разбитыми губами, словно проверяет, на месте ли они.
– Только судья может лишить рейстери того, что принадлежит ему по праву, – шипит он, кривясь от боли. – Только судья, и больше никто. Шеффены – выдумка. Я проверял.
– Проверял?
Вместо ответа он опускает веки.
– Я знаю, как выглядит рейсте судьи. Видел на ладони сестры. Перерисовал. И тоже пытался… Я не убивал, просто так совпало… Тот человек уже умирал, а у меня был с собой нож. Ничего не случилось. Его кровь должна была свернуться, а я кроме Чтения должен был овладеть Огнем. Но нет. Кто-то водит нас всех за нос. И это может быть только судья. Судья, придумавший шеффенов…
– Да, но как же тогда Рауш?
В его единственном открытом глазу – второй заплыл от удара – мелькает недоумение.
– Рауш, – повторяю я. – Комендант «Унтерштанда».
– Коменданта «Унтерштанда» звали Рихард Кляйн, – выдавливает Матиаш и без единого звука заваливается набок.
– Если кто-нибудь узнает, что я напал на туристку, работа здесь мне больше не светит.
Если кто-нибудь узнает, что эта туристка в страну с неба свалилась, еще неизвестно, что светит ей, думаю я, но вслух, разумеется, ничего не говорю и продолжаю заботливо придерживать стакан, чтобы Матиашу было удобнее из него пить.
– Прости, – не успокаивается он и все норовит поймать мою руку. – Страшно представить, что было бы, если б я тебя тогда…
Мою голову тотчас наводняют картины одна ярче другой – как в некотором смысле художник, на воображение я не жалуюсь. Пока я созерцаю собственный труп: 1 – зарытым на заднем дворе «Унтерштанда»; 2 – расчлененным и разбросанным в разных частях лесополосы; 3 – ритуально разрисованным пятнадцатым рейсте, чтобы пустить следствие по ложному следу; 4 – распятым прямо поверх фотографий моих предполагаемых жертв с помощью огромных канцелярских скрепок и шерстяных нитей толщиной в руку, Матиаш добирается до моих пальцев и пытается покаянно их расцеловать. Я не сопротивляюсь, потому что как раз представляю себе обстановку своей камеры в местном СИЗО, куда меня посадят до выяснения личности, а поскольку я ни черта не знаю о венгерских тюрьмах и черпаю антураж из любимых папенькой криминальных сериалов, от увиденного хочется поскорее вернуться к предыдущему сценарию с бункером.
В общем, огласка невыгодна нам обоим.
– Матиаш, – говорю я твердо, но руки не отнимаю. С этим подбитым глазом вид у бедолаги жалкий донельзя. – Мы обязаны сохранить все в тайне.
Он пытается кивнуть, тут же хватается за висок и кривится от боли. Тимур, который так его отделал, единственный из всех отказался приносить извинения пострадавшей стороне. С точки зрения морали золотоордынца, он поступил правильно. С моей, если честно, тоже.
– Матиаш, – повторяю я, пользуясь тем, что он глядит мне в глаза, будто зачарованный. – Прежде, чем потерять сознание, ты сказал, что комендантом «Унтерштанда» был Рихард Кляйн.
На сей раз он действительно энергично мотает головой, а потом сжимает ее обеими руками и взглядом умоляет об эвтаназии. Я вытряхиваю на ладонь таблетку обезболивающего и протягиваю ему. Манипуляции со стаканом в точности повторяются.
– Предлагаю обмен. – Матиаш лежит, отвернувшись к стене и загородившись от мира локтем, но даже в том, каким поверхностным становится его дыхание, угадывается интерес. – Ты расскажешь мне про Кляйна, я тебе – про Эльзу. Но приготовься к тому, что вместо биографии тебе придется писать фантастический роман, потому что все равно никто не поверит.
Матиаш резко поворачивается и опирается локтем на подушку. Глаза его горят, где-то там, в черноволосой голове, уже прокручивается возможный сюжет.
– Я напишу про рейстери, – говорит он живо.
– Нельзя писать про рейстери!
– Почему нет? Сама же сказала, что мне никто не поверит. Разве можно всерьез отнестись к байке об одном странствующем рыцаре, Reis-ende Rit-ter, – произносит он с намеренной расстановкой, – который однажды повстречался с самим дьяволом?
– Первый рейстери? – улыбаюсь я. – Никогда о нем не слышала.
– Это просто легенда. Легенда о немом рыцаре и его волшебных четках.
Немой рыцарь. Точнее, reis-ter из Средневековья. Мне это нравится!
– И что дьявол?
– А у лукавого с нашим странником были свои счеты. – Матиаш не выдерживает и садится, сцепив пальцы на коленях. Вид у него при этом становится совершенно восторженным. – Дело в том, что рыцарь на счастье или беду посвятил свое путешествие борьбе с нечистым духом. Сам он был безраздельно предан Святой церкви и тевтонскому братству, однако подвиги предпочитал совершать в одиночку. Людская молва бежала далеко впереди, и вскоре все уже знали, что, если в хлеву завывает, в болоте лютует, а в покинутом всеми замке зловеще кричит и протяжно стонет нечисть – без немого Арчи не обойтись.
– Он был ведьмаком, – усмехаюсь я.
– Прежде всего, он был монахом, и методы у него были дозволенные – молитва и святой крест. А что он на самом деле творил, узнавать смельчаков не находилось. Главное, нежить бежала от Арчи, как от огня. А еще, говорят, лекарем он был хорошим, и любого умирающего так умел утешить, что тот отходил в объятия небесного отца с улыбкой на устах, даже если в бою половину кишок растерял.
– Молитвой утешал, надо думать.
– Абсолютно верно! – всплескивает руками Матиаш с самым что ни на есть заговорщицким выражением лица. – Но была у него одна вещица… Ничего особенного, просто четки с деревянными бусинами, а на них якобы насечки сделаны, только и всего. С четками Арчи не расставался, на вопросы, разумеется, не отвечал, усердно молился, ходил от дома к дому, от деревни к деревне, и был ему везде почет и горбушка хлеба до тех пор, пока не оказался наш монах в одном замке. Хозяин его, конечно, принял, так уж было заведено, и работенка как раз подвернулась – красавица-хозяйка каждую ночь бесследно исчезала, а наутро ничего не помнила, и только болотная грязь в супружеской постели намекала на то, что она бродила по лесу, в то время как сам хозяин спал беспробудным сном. Немой Арчи за ужином ничего не ел и не пил, а после сразу спрятался за дверью спальни и увидел, как хозяйка, убедившись в том, что сонное зелье подействовало, заворачивается в плащ и босиком убегает из замка в сторону мельницы. Арчи – за ней. Смело вошел он в темное мельничное нутро, а там такое, что если б он мог, то заорал бы в голос.
– Сам Князь Тьмы, – усмехаюсь я, и Матиаш разводит руками.
– Сам он. И мельница уже не мельница, а целый тронный зал, и горожане тут как тут: вся мебель – обнаженные людские тела. Сплелись они руками и ногами, выгнулись, как циркачи – и вот тебе столик, который подбежал к монаху с кувшином вина, и стулья, на которых восседала обиженная монахом нечисть, и сатанинский трон, а вместо спинки и подлокотников у него – жена хозяина замка!
«Ты, монах, – сказал дьявол оторопевшему Арчи, – всех здесь изрядно достал, и за это я тебя убью. Но раз ты рыцарь, то погибать тебе в бою. Приходи завтра в полночь, и четки свои прихвати. Я оставлю их себе на память».
Наутро Арчи дал понять, что ничего не видел. Хозяин замка огорчился и попросил его остаться еще на одну ночь. Монах же разорвал свои четки и пошел по городу. Там он разыскал четырнадцать праведников, которые не ходили на мельницу, потому что были чисты духом, и отдал им четырнадцать бусин с разными знаками, а пятнадцатого как ни искал – не нашел, поэтому последнюю бусину он оставил себе.