Ночью все повторилось. Арчи смело отправился на смерть, однако, хоть четок у него больше не было, их сила осталась при нем, и на рассвете от старой мельницы поднялось такое зарево, что его было видно из всех соседних деревень. Четырнадцать праведников – последние выжившие горожане – пришли на пепелище и на руках отнесли израненного рыцаря в замок. Там он и закончил свои дни. Господин пожаловал ему участок земли и сделал своим министериалом[24]. Много добра принесли потомки тех праведников на землю, а потомки рыцаря Артура всегда следили за тем, чтобы дар его – безгласное письмо, единое для всех языков, – употреблялся во благо… и для этого назначали честных, преданных своему делу судей.
– Но со временем честность выветрилась из них, как запах духов из пустого флакона. Рихарду Кляйну так и вообще ничего не досталось.
– А, – говорит Матиаш и морщит лоб. – Гауптштурмфюрер Кляйн.
Час от часу не легче…
Я будто переношусь из комнаты Матиаша в замке Мадар обратно в полутемную библиотеку Убежища, в тот день, когда впервые услышала историю двух друзей: тунеядца Вильгельма, провалившего вступительные на медицинский факультет, потому что жизнь большого города затянула его подобно огромной трясине, и умницы Рихарда, пасторского сына, прилежно штудировавшего богословие. Вот только все, что говорит Матиаш, напоминает отражение в вогнутой поверхности столовой ложки. Оно перевернуто с ног на голову.
– Да, Рауш успешно поступил в университет и начал учиться с небывалым рвением. Кляйн, должно быть, немало ему завидовал, как бывало с детства: Рауш – рейстери, а Кляйн – не очень, Рауш общителен и любим девушками, а Кляйн потерян в тени приятеля. И вот теперь – очередной провал, и Кляйн, наговорив бывшему другу всякого-разного, собрал скудные пожитки и свалил к своему дядюшке Нойманну, действующему судье того времени, пышущему жизненной силой здоровяку, который с приездом племянника как-то быстро зачах и слег, и был вынужден передать тому пятнадцатый рейсте, мантию, судейский счет в банке и особняк в придачу. А потом…
– Потом Кляйн вернулся к Раушу, чтобы похвастаться всемогуществом, – говорю я с отвращением. Рассказ Бескова, безусловно, звучал подробней и красочней, но теперь я гадаю о том, сам ли он выдумал столь хитрый перевертыш или же Кляйн в своих записях исказил биографию до неузнаваемости. Существует только один способ это выяснить – прочесть оригинал.
– Вот об этом я ничего не знаю, – недоумевает Матиаш. – Я собирался рассказать о карьере Кляйна в НСДАП.
– Гестапо, «еврейский реферат», «Унтерштанд», – перечисляю я, вовсе не радуясь тому, как удивленно вытягивается его лицо.
– Похоже, моя информация тебе ни к чему…
– Пиши свою книгу, Матиаш. Эльза появилась в Венгрии, чтобы убить Бескова. Об опытах в «Унтерштанде» она узнала от Секереша, с которым познакомилась много лет назад и все это время поддерживала связь. Она, конечно, слышала о судьях от матери, Анны Кропп, и понимала, что за кровь течет в ее венах. Ее страшно раздражало то, как нелепо она и мать потеряли пятнадцатый рейсте, а тут еще Секереш, который, скорее всего, решил, что раз сам он попал в семидесятые, то и Бесков должен быть где-то здесь. Я думаю, поначалу бабушка пыталась разыскать Бескова в надежде, что тот сам вернет украденный знак судьи его законной владелице, то есть, ей. Но Бескова тогда еще не было в городе, он появится намного позже – после моего рождения, после того, как я сама выучу написание всех четырнадцати рейсте, которые знала бабушка… к тому времени Секереш скончается, но перед смертью он отдаст самое ценное, что у него было – список рейстери, составленный Кляйном, и собственные высшие формулы – единственному человеку, которому он доверял: Эльзе. На прощание он расскажет ей про бункер Кляйна – раньше я думала, что это Рауш собирал предметы искусства, но нет же, нет, и запечатала его вовсе не бабушка, а сам Кляйн, и вот почему Эльза начала понемногу перевозить картины и скульптуры из бункера в Убежище – она хотела сохранить все это для нас, потомков судейского рода… и формулы, теперь у нее в руках были формулы, которые как бы кричали: если Секереш смог попасть сюда, значит, ты тоже сможешь отмотать время назад и все исправить! И она придумала – «Унтерштанд», убийство Бескова, возвращение в наши дни вместе с Ласло… Но для этого ей нужен был тот, кто сумел бы отправить ее в прошлое – судья или министерий. Бабушка была историком, к тому же, чертовски обаятельным историком, наверняка она получила доступ к документам о расстреле Апостола и Гиндиса, и знала о странностях с останками, и догадалась, что кто-то из двоих остался жив… и нашла его. А тут – звонок из Убежища, и Бесков там.
– А Бесков – это?.. – перебивает Матиаш, и я замечаю, что он записывает.
– Одиннадцатый номер, Эльф… Неважно, потом расскажу. Суть в том, что полюбовно они не договорились. Бесков не собирался расставаться с рейсте судьи, бабушка психанула и отправилась к министерию Гиндису, прихватив с собой Лист, и министерий ей не отказал. Дальше все было печально: Бесков так или иначе выжил, сама она не успела добраться до замка и с горя утратила рассудок, но вот что тебе точно понравится – все эти убийства рейстери начались с появлением Бескова.
– Бесков, – задумчиво повторяет Матиаш, постукивая по бумаге карандашом. – Ты его знаешь?
– К несчастью, да. Мутный тип, который уверяет, что хочет спасти…
Хочет спасти…
От кошмарной догадки моя спина становится липкой от пота.
– Как заставить человека сделать то, что тебе нужно, Матиаш?
Черноволосая копия графа Секереша глядит на меня с недоумением.
– Да запросто, – говорю я, с трудом шевеля губами. – Убедить его в том, что этого хочет он сам. Когда речь идет о группе людей, не меняется ничего, кроме времени, которое придется на это потратить…
Убийства рейстери были нужны для того, чтобы загнать других рейстери в так называемое Убежище.
И теперь Бескову нужен Лист. Не та его часть, в которой заключены имена, а другая, с высшими формулами Секереша.
– Он собирается вернуться, – сбивчиво шепчу я притихшему Матиашу, который явно чувствует, что происходит нечто важное, но не понимает, что именно. – Но не один, а с ними. Вернуться и закончить начатое Кляйном в «Унтерштанде». Лист надо уничтожить.
Я сожгу Лист. Нет формул – нет пути назад. Бесков не учел одного – Есению Иллеш, которая оказалась чуточку умнее, чем он думал, и прямо сейчас отправит проклятые бумаги в ближайший камин, а потом разгонит весь этот Ноев ковчег по домам, а потом…
«Бесков сотрет ее в порошок», – глумливо подсказывает внутренний голос. Ну и плевать. Главное, вытащить оттуда Германа.
Судя по музыке и взрывам смеха, все сосредоточились в главном зале и вовсю пользуются баром. Мне это только на руку. Я могу незаметно прокрасться в собственную комнату, задавить тревожный писк о том, что Листа там уже нет и с замиранием сердца сунуть руку под матрас.
Он на месте. Конечно же, на месте, ведь никто не знает, что я вообще его нашла.
– Есь…
Еще немного, и я потеряла бы сознание, рухнув на каменный пол с седыми как лунь волосами.
– Олечка! – И почему в такие моменты во мне вечно просыпается вот это вот сюсюканье? – Как твои дела?
– Весь вечер звоню Герману, а он не берет трубку.
Не самая клевая новость, конечно. Спрятав бумажный сверток за спину, я бочком продвигаюсь к выходу. Ольга не отстает.
– Ты тоже куда-то пропала, и мне очень грустно.
Грустно тебе станет, когда ты узнаешь, что твой опекун собирается выпустить из тебя кровь.
– Извини, мы тут с Матиашем…
– А, с Матиашем, ясно. – За подобное всепрощение она точно наследует Царство Небесное. – Я недавно его видела, что у него с лицом?
– На него свалились рыцарские доспехи. Держись подальше от этих штуковин, ладно? Они страшно тяжелые, – говорю я и выскакиваю в коридор, пока меня не накрыло лавиной новых каверзных вопросов.
Сверток кажется неподъемным. Огня, как назло, нигде нет. В поисках хотя бы одного растопленного очага я оказываюсь в рыцарской трапезной, где как раз достаточно жарко, но не от пламени, а от плещущегося в желудках спиртного. Я сразу замечаю юного француза, который уединенно курит возле окна, и устремляюсь к нему. К счастью, жест, обозначающий зажигалку, достаточно универсален. Парень протягивает мне бензиновую «Зиппо» и вопросительно приподнимает бровь, когда я кладу ее в карман.
– A little bit later, – клятвенно заверяю я, мучительно извлекая из памяти те немногие английские слова, которые там есть, и огибаю танцующих, чтобы незаметно исчезнуть, потому что с противоположной стороны зала как раз появляется Матиаш, а что-то подсказывает, что для моей затеи он будет лишним.
Поплутав коридорами, я чудом вспоминаю, где выход на улицу, и только оказавшись за дверью сбавляю шаг.
Внушительные замковые стены будто выкраивают из чернильно-синей ткани неба прямоугольный лоскут. Вслед за мной во внутренний двор выскакивает Матиаш – я успеваю укрыться под одним из арочных проемов за мгновение до того, как он бы меня заметил. Переживает, черт бы его побрал, за бумажки эти исторические… Остается либо терпеливо ждать, пока он уйдет, либо наплевать и просто закончить начатое.
В то время как Матиаш шарахается снаружи, заглядывая в каждую подворотню, я распускаю узел бечевки, и в моих руках оказывается стопка плотной желтоватой бумаги. Хоть я и не историк, а холодок все равно пробирает – вот из-за этих каракулей погибли люди. Сначала там, в «Унтерштанде», от которого только и осталось, что кирпичная рухлядь с досками вместо окон, а потом и здесь, в наши дни. Вот уж действительно, бумага болтливей самых злых языков, а эта – настоящий чемпион по болтовне. И путешествиям во времени: сначала за пазухой Секереша, потом в бабушкиных руках. Вот он Лист – пронумерованные строчки с фамилиями на немецком, совсем безобидные на вид. Рихард Кляйн хранил его в тайнике и, видимо, у графа был ключ: такие же бледные знаки на ладони, как у меня самой. А вот те самые высшие формулы… я мельком просматриваю несколько испещренных рейсте листков, но сразу отказываю себе в любопытстве – моя память мгновенно сохраняет увиденное, и Бесков, судья Бесков при случае сможет легко их оттуда извлечь. Напуганная собственными мыслями, я щелкаю зажигалкой и подношу пламя к бумаге. Края занимаются мгновенно. Прощай, оружие.