Настроение начинало портиться.
На палубе, прикрытые брезентом, стояли огромные контейнеры с острыми углами. Не удержавшись, Федор приподнял брезент. На аккуратно сколоченных досках – ни надписи, ни каких бы то ни было пометок, что могли бы раскрыть характер груза. В ящиках может быть все что угодно: от металлических болванок до компрессоров к нефтяным скважинам.
Марков прошел в капитанскую рубку – весьма добротное сооружение с некоторой заявкой на изыск. Стены были выложены тонкой рейкой из красного дерева, в углу резная старинная фигурка, которой, видно, вменялось в обязанность отпугивать от корабля враждебных духов. А над штурвалом и вовсе поработала целая бригада дизайнеров: круг был сделан из красного дерева с небольшими вставками из черного, с заявкой под металл, а спицы в руку толщиной, из костей какого-то животного.
Единственное, что портило интерьер, так это плакат обнаженной негритянки, что был прикреплен скотчем у дверей в рубку. В обнаженной натуре было столько целлюлита, что его хватило бы на полдюжины обыкновенных женщин. Но именно такие женщины пользуются в Африке необыкновенной популярностью: необъятные телеса свидетельствуют о том, что женщина способна к деторождению, вместе с которым в дом приходит и достаток.
Весьма спорное суждение.
Сэм плелся рядом и внимательно поглядывал на своего русского друга, пытаясь по невозмутимому лицу Федора угадать малейшие перемены в его настроении. Судя по тому, с каким чувством Сэм всматривался в отделку рубки, настроение у него было приподнятым. Команда уже рассредоточилась вдоль борта и философски созерцала ровную водную гладь, двое малайцев, стоявших в сторонке, о чем-то негромко переговаривались. Не надо было быть провидцем, чтобы понимать, о чем в настоящее время шел разговор: вне зависимости от цвета кожи и в какой именно точке планеты проживает моряк, во все времена его интересует только один вопрос – насколько благосклонно к нему отнесется море.
Сэм попытался скрывать свою обеспокоенность: в отличие от подавляющего большинства русских, с которыми ему приходилось иметь дело, этот капитан был совершенно неразговорчив, и его абсолютно не коробила затянувшаяся пауза. О его потаенных думах можно было судить разве что по светло-голубым глазам: через показное равнодушие прорывались крохотные искорки, и поди сообрази, какие джинны одолевают этого малоразговорчивого скифа.
– Так что же вы скажете, господин? – не выдержав затянувшегося молчания, спросил Сэм.
– Сэм, кто ты по национальности? Что-то много в тебе намешано. Не то азиат, не то африканец. А может – малаец?
– Я и сам толком не знаю, мистер. Родился на Цейлоне, мать из Сингапура, а отец из Сомали.
– Значит, получается, что все-таки сомалиец?
– Можно сказать и так. Так что скажете, господин?
Положив широкую ладонь на штурвал, словно устанавливая над судном свою волю, Федор произнес:
– Посудина так себе, скажу честно. Боюсь, как бы она не перевернулась при большой волне.
Сомалиец хитровато улыбнулся: а этот русский не лишен лицедейства и может думать, как обыкновенный малаец, в надежде, что ему подкинут еще немного деньжат.
Только этот номер вряд ли пройдет, не на того напал!
– Больше хозяин не даст ни цента, – сообщил сомалиец. – Сумма уже оговорена.
В ответ Марков лишь хмыкнул: после чего столь же вяло продолжил:
– Да и мореходность у него не очень... Носом будет зарываться, когда станешь входить в волну.
В какой-то момент дурные предчувствия усилились: может, таким образом судьба подает ему знаки, и самое время, чтобы сойти на берег?
До слуха донесся разговор малайца с украинцем, прибившимся к экипажу прошлым рейсом; оба едва говорили по-английски, однако в их лицах было столько неподдельного оживления, что они напоминали двух старинных приятелей, никак не могущих наговориться после долгой разлуки. В действительности тема разговора была тривиальна: столь энергично, вне зависимости от цвета кожи, мужчины могут говорить о женщинах или о том, как они потратят полученный заработок. Хотя и здесь не стоит особенно много фантазировать: опять все мысли сводятся к хорошему застолью, где в качестве специального блюда будет подаваться красивая женщина.
– Корабль хорошо следует профилю волны, – не собирался сдаваться сомалиец. – И прочность его высока.
И как бы в знак подтверждения своих слов он несколько раз стукнул по штурвалу, который не то протестуя, не то соглашаясь, издал короткий упругий звук.
Марков едва кивнул, похоже, что прочность была главной составляющей корабля, – отрицать очевидное было бы глупо. По законам спора следовало возразить, пусть же знают, что за опасную работенку он взялся не из-за любви к разного рода авантюрам, а вполне из-за конкретной причины – прилично заработать.
– Борт невысокий, даже при небольшой волне будет заливать палубу, – невесело буркнул Федор, – да и диаметр циркуляции большой.
Сомалиец хмыкнул:
– Так что же мне сказать хозяину, вы отказываетесь?
– Скажи ему так... сделаю все что нужно, пусть не беспокоится.
Сэм энергично закивал.
– О, да! Я обязательно передам ему ваши слова. Русские очень хорошие моряки, очень отважные. Об этом все знают. Желаю вам попутного ветра! – сказал сомалиец на прощание и скорым шагом направился к трапу.
Моряки разошлись осматривать судно, на палубе остался лишь малаец. Потянув сброшенный с пирса канат, он аккуратно закрепил его у борта.
Мотор уверенно загудел, и судно, наращивая обороты, отошло от причала, оставив на причале Сэма, энергично помахивающего ладошкой.
– Джек, – позвал Федор матроса, стоящего рядом.
– Да, мистер.
– Ты не забыл, о чем я тебя просил?
– Никак нет, мистер, – улыбнулся матрос. – Мотки колючей проволоки уже на палубе.
– Тогда обмотайте проволокой все борта.
– Слушаюсь, мистер!
Только сейчас, отойдя от берега на достаточно приличное расстояние, Федор вспомнил, что позабыл взять из гостиницы яхтенные часы, которые долгие годы были с ним рядом. Явно не к добру! Но возвращаться не хотелось – скверная примета.
Глава 19ГЕРОЙСТВА НЕ ПРЕДВИДИТСЯ29 АВГУСТА
Самое приятное занятие в этой жизни – это провожать корабли. И вовсе не потому, что растворяющееся среди моря судно навевает романтическое настроение, а потому, что после этого наступает период расчета. Возможно, что пятьсот долларов, которые Сэм должен получить от хозяина, покажутся для кого-то смехотворной суммой, но в той глуши, из которой он прибыл, на эти деньги можно было бы год чувствовать себя настоящим богачом.
Доу уверенно удалялся все дальше и дальше от берега; еще несколько минут – и судно затеряется среди белесых волн. Неожиданно от пристани, громко прогудев, отошло грузовое судно; и скоро оно перекрыло своей надстройкой половину моря, спрятав низкобортную посудину.
Самое время уходить.
Неподалеку от порта находился бордель. С парижским «Сексодромом» конечно же не сравнить, но если заявиться пораньше, то можно подобрать вполне приличную девочку. Это без денег он грязный и тощий азиат, а когда в кармане появляются доллары, он становится самым желанным гостем.
Но сначала нужно зайти к Большой Бороде. Вряд ли в это время его можно найти в своем номере, скорее всего, он сидит в кабаке и терпеливо поглощает свое очередное ведро спиртного.
Наиболее короткий путь к кабаку проходил вдоль берега; правда, нужно было преодолеть преграду из двух полузатопленных посудин, упиравшихся проржавленными бортами друг в друга, а оттуда, вдоль металлического ограждения, что отделяет порт от города, можно уже пройти к тротуару.
Пройдя вдоль пирса, Сэм по трапу взобрался на борт полузатопленного судна. Навстречу ему вышел высокий человек с длинными черными волосами и большой всклокоченной бородой. Трудно было даже определить его национальность и расовую принадлежность. Невольно возникало предположение, что Боженька, собрав сотню разных кровей, тщательно перемешал их до полного соединения и из этой красно-бурой кашицы создал человека под именем Мэтью, или, как все его называли, Большая Борода. Он был немного выше среднего роста, необычайно худой, какой может быть только высушенная на солнце рыба. Длинные пальцы с многочисленными наколками на фалангах были сродни клешням какого-то диковинного морского животного. Взгляд крупных, навыкате осьминожьих глаз вызывал у собеседника едва ли не суеверный ужас, и надо было обладать определенным мужеством, чтобы смотреть точно между ними, в широкую носовую перегородку.
– Ты им все сказал? – спросил Мэтью.
Сэм не раз беседовал с Мэтью и всегда поражался особенности его глаз менять цвет. Нечто подобное можно наблюдать у александрита: зеленый при дневном освещении, он становится красным при искусственном. Надо думать, что в первобытные времена подобное свойство камня связывали с гневом богов. Но что думать в таком случае о Мэтью, у которого при разговоре бледно-зеленый цвет глаз менялся на цвет океанических впадин? Даже у самого крепкого собеседника Мэтью по хребту проходил неприятный холодок, а что же тогда говорить об обыкновенном тщедушном сомалийце далеко не геройского облика.
– Да, мистер, – охотно ответил Сэм, подмечая перемены в глазах Мэтью. В этой непостоянной бездне сгинула не одна смертная душа; может, оттого они порой бывали настолько черны?
– Они уже отошли?
– Уже час назад, мистер. – Повернувшись в сторону моря, Сэм пытался рассмотреть уходящее судно. Но среди темно-синей воды оно выглядело всего-то невыразительным пятнышком, которое можно было принять за обыкновенную соринку. – Оно вон там, мистер, видите, около того…
Повернувшись, он вдруг увидел, что глаза собеседника вновь поменяли свой реверс: стали холодно-зелеными, каким бывает только коралловая отмель. И в этот же самый момент Сэм почувствовал, как нечто невероятно твердое вдруг вошло в его пупок и жарко обожгло кишечник.
Следовало запротестовать или хотя бы выкрикнуть, вытолкнуть из себя ужас, спиравший гортань, но он почувствовал, что его глотку пережало так, словно ее стиснули стальными обручами, и не хватало силенок, чтобы выкрикнуть проклятие.