Тут как раз подошло время принимать лекарство и обедать. Боря ел и смотрел на своего верблюжонка. Потом окунул его мордочку в клюквенный морс и отрезал ему половинку яблока.
– А теперь спи, – сказала бабушка. – Постарайся уснуть.
– Не хочу. Расскажи про верблюжонка.
– Вот уж, Боренька, не сумею. Про баранчика рассказала бы. А верблюды живут далеко, где-то в пустыне. Не знаю, как и живут. Песок да колючки, – бабушка махнула рукой. – Съешь-ка такую колючку, небось всё горло расцарапает. Спи.
Боря закрыл глаза, но не совсем. Он лежит и смотрит на своего верблюжонка. Буренького, шерстяного, вигоневого… Вигоневый, вигонь… вигоша.
– Ну как же ты в пустыне, Вигоша? – спрашивает Боря. – Как?
А Вигоша стоит на своих высоких ножках и смотрит вдаль.
Вдруг… он вытянул шею, потянул ноздрями воздух и… пошёл. Пошёл и пошёл, покачивая вверх-вниз головой. А кругом песок жёлтый-жёлтый, горячий-горячий. Хорошо, что у Вигоши копытца на толстых подушечках. Они оставляют в песке круглые следы… ещё и ещё, целую цепочку. А небо в пустыне тоже горячее и жёлтое и очень высокое. Вигоша поднимает голову и хочет посмотреть на небо, но солнце здесь сердитое, злое, оно закрывает Вигоше глаза и не даёт поглядеть на небо. Тогда верблюжонок поворачивается направо и налево – и везде только песок, песок близко и далеко. Вот она какая, пустыня.
Вдруг Вигоша увидел какое-то пятнышко и пошёл к нему, побежал. Он долго-долго бежал и пристал наконец к каравану верблюдов.
– Где ты был? – спросил его огромный дедушка-верблюд. – Разве можно отставать от каравана? Ты знаешь, что такое пустыня?
– Да, – ответил Вигоша. – Это когда везде жёлтое, и внизу и вверху, везде горячее, и внизу и вверху, везде песок, и внизу и…
– Ты не знаешь, что такое пустыня, – прервал старый верблюд. – Ты ещё не видел песок внизу и вверху. Это будет скоро. – Он повернул голову в сторону. – Это будет сейчас.
Вигоша услышал какой-то шум, а оттуда, куда посмотрел дедушка-верблюд, надвигалось что-то большое и тёмное. Оно подходило все ближе и ближе, шум становился сильнее, а небо опустилось низко и стало грязным. Верблюды забеспокоились и сбились в кучу.
– Ложитесь! – крикнул дедушка. – Плотнее друг к другу! Головы ниже, головы ниже!
Вигоша испугался, а старый верблюд подмял его под себя.
– Не смотри! Береги глаза, – глухо говорил дедушка над самым ухом. – Сейчас начнётся.
И тут что-то обрушилось на Вигошу, на старого верблюда, на весь караван. Что-то горячее, злое, острое. Оно хлестало, вертело, сыпало. Оно крутило над маленькой кучкой верблюдов. Было жарко, как в печке, и становилось всё жарче и жарче. Вигоша совсем испугался и хотел вскочить на ноги, но верблюд придавил его своим боком:
– Тихо, тихо! Это – самум. Песчаная буря.
– Мне горячо! – крикнул Вигоша. – Я хочу пить!
– Тш-ш! Не разговаривай. Прикрой ноздри. Вот так.
Вигоша прикрыл ноздри так, что остались совсем маленькие щёлочки, и дышал медленно. Стало немного легче. Раскалённый воздух не так сильно теперь обжигал ему нос и грудь.
А самум всё плясал и плясал, швырял и швырял горячий песок на маленький караван, пока не превратил его в песчаный холм…
– Ураган кончился! – услышал Вигоша дедушкин голос. – Вставайте, буря прошла!
Песчаный холм зашевелился, из-под него стали подниматься верблюды. Все были слабые, измученные. Они тяжело вздыхали и отряхивали с себя песок, который набился им в уши, ноздри и в шерсть.
– Я хочу пить! – сказал верблюжонок.
– О-о, вода! – прошептал старый верблюд.
– Вода-а, вода-а, – простонали все остальные. – Вода далеко-о.
– Я не хочу воды, – сказал Вигоша.
И тут случилось необычное. Как только он это сказал, верблюды вздрогнули, повернулись к нему и глядели на него так, что у них уши встали на макушке от удивления.
– Он не хочет воды! Ха-ха! Вы слышали: он не хочет воды!
И все стали смеяться каким-то усталым, хриплым смехом.
– Ты сказал страшные слова, – произнёс дедушка медленно, и все замолкли. – По закону пустыни надо убить того, кто не зовёт сюда воду. Но ты ещё очень мал, и к тому же песчаный вихрь помутил твой разум. Я прощаю тебя.
– Не помутил, – мотнул головой верблюжонок. – Я правда хочу клюквенного морса.
И снова верблюды стали смотреть на него с удивлением, и кто-то из них засмеялся. Но тут дедушка всем приказал отправляться в путь. Сам он шёл, тяжело дыша, опустив усталые веки. Он долго молчал, наконец сказал:
– Я не знаю, что такое клюквенный морс. Но это – не вода. А вода – это жизнь. Нет ничего дороже воды, запомни это.
– Хорошо, – обещал Вигоша. – А куда мы идём?
– К воде.
Караван шёл к воде, к людям, которые ведут воду. Они выроют длинный канал, по нему потечёт свежая, холодная, прозрачная вода и напоит пустыню. Тогда на песках зацветут деревья.
Так говорил старый верблюд. Он вёл свой караван к людям, чтобы помочь им строить канал. А солнце всё жгло и жгло…
– Я устал, – сказал Вигоша и остановился.
– Ты голоден. Подкрепись. Вот колючки.
– Не хочу колючек. Они расцарапают горло.
– Но это не простые колючки. Это верблюжьи.
– Всё равно. Хочу яблоко.
Опять верблюды подняли ушки на макушки и окружили Вигошу. Но он вдруг крикнул:
– Люди! Вон люди, которые ведут воду!
И верблюды побежали к людям. А от людей вышел вперёд мальчик Боря и протянул Вигоше яблоко. Красную половинку. Верблюжонок вытянул шею, и вдруг… всё пропало.
Боря открыл глаза и увидел своё клетчатое одеяло. Как? А Вигоша? Такой буренький, шерстяной, вигоневый?
Неужели ничего этого не было? Боря совсем уже собрался заплакать, но глянул на столик. О-о! Вот он, Вигоша. Конечно, он есть. Буренький. Шерстяной. Вигоневый. И красная половинка яблока.
Приходи
Не успел Володя приехать в деревню, как с ним случилась беда: упал с рябины и сломал ногу. Теперь сиди вот с такой гипсовой болванкой или прыгай на костыле. Костыль белый, не очень гладко обструганный – дедушка сам делал. Тоска сплошная с этим костылём и с этой болванкой.
Сосед Мишка, с которым Володя играл два первых дня, когда ещё не падал с рябины, обещал приходить каждый день и сидеть вместе. А сам забежит на минутку, поглядит на гипсовую ногу и спросит одно и то же:
– Тяжёлая? Ну-ка подними.
А потом убежит купаться или в овраг ящериц ловить. Не приходил бы лучше.
Вот Мишкина сестра Нюрка, та долго сидит, никуда не торопится. Перелезет через прясло в Володин огород и сядет в сторонке. Сначала Володя не обращал на неё внимания, а потом она надоела, и он прогнал её. А когда Нюрка опять появилась, он догадался, что она, как и Мишка, удивляется его гипсовой ноге.
– Ну иди, посмотри. Подходи, подходи. Вот, видала? А теперь уходи. Слышишь? Можешь сломать себе – и у тебя такая будет.
Нюрка молча глядела сквозь белые косицы, которые всегда нависали ей на глаза. Она отступила подальше, но не ушла. Вот ведь какая, маленькая, а упрямая.
Володя взял камешек и от нечего делать запустил его в пугало, в самый горшок, который вместо головы был! Метко! Получилась дыра. Нюрка всхлипнула и захлопала глазами.
– Чего это? – сказал Володя и опять прицелился.
Нюрка заревела.
– Да чего ты? Не ваше ведь пугало.
Просто зло берёт. Но камень пришлось опустить. Нюрка вытирала глаза кулаками, отворачивалась, старалась умолкнуть. Стеснялась. Но всё равно у неё получалось тоненькое, прерывистое: «ы-ы… ы-ы…» Володя махнул рукой и отвернулся. Потом не выдержал:
– Он всё равно дырявый был. Чего «ы-ы»?
– Это у него там было… сзади, – Нюрка потрогала свой затылок. – А теперь тут… на лице.
Ну чего с ней разговаривать? Живое от неживого отличить не может. Володя лёг на спину и стал рассматривать ветки яблони над головой.
На другой день, когда он посмотрел на пугало, ему и самому показалось, что это лицо. И дыра. Нехорошо. И всё пугало как-то поникло, стало печальным. Конечно, это оттого, что нету ветра, и вообще это ерунда. А всё-таки…
Нюрка пришла и села, как всегда, на траву, на своё место. Володя старался на неё не смотреть, но вдруг она прокукарекала молодым петушком.
– Как это ты?
Она показала тонкую травинку, натянутую между большими пальцами:
– Дуй, и всё.
Володя попробовал, и у него получился хрипловатый свист. Потом они кукарекали с Нюркой наперегонки.
На следующее утро Володя слушал петуха. Петух кричал зычно, раскатисто. Так из травинки не выдуешь. А молодые петушки – другое дело. Володя лёг в траву и наблюдал. Петушок сначала удивлённо поворачивал голову, как будто прислушивался, потом, дёрнув шеей, хрипло выкрикивал: «ы-ку-ку-у!» Володя стал выдувать так же. Из тонкой и туго натянутой травы получался высокий и резкий звук, из травы потолще – низкий. Если натянуть слабее, голос дрожал, был хриплым. Скоро Володя так приладился, что петушки ему стали откликаться.
Потом Володя лежал и слушал чириканье какой-то птички. Пела она так себе, ничего особенного, и всего-то знала три коленца, но как старательно их повторяла, как ласково. Она давно, наверно, жила в том конце сада и пела всё время, только Володя раньше не замечал.
Пришла Нюрка с большим – целое решето – подсолнухом, но семечки в нём были мягкие, молочные.
– Принеси лучше грушовки.
Она нашла под яблоней два розовых паданца.
– Да не эти, вон те.
– Это не грушовка. Анисовка.
Володя усмехнулся: ещё разбирается.
– А вот это? – показал на зелёные, большие яблоки над головой.
– Апорт. Ки-ислые. – Нюрка сморщила нос.
– А это?
– Медовка.
– Откуда ты знаешь?
Она застенчиво пожала худыми плечами и отвернулась.
– А про Гадкого утёнка ты знаешь? Нет? Ну садись.
Володя начал рассказывать негромко и неторопливо. Так для Нюрки будет лучше. То он шипел гусаком или сердито булькал индюшкой, то пищал слабым голосом утёнка. Говорил, говорил, потом остановился и глянул на Нюрку. Она чуть подалась к нему, приоткрыла губы и была неподвижной.