Вера обиделась на Шурика и целый урок не разговаривала, но потом – характер у неё добрый – всё забыла, и опять пошло по-старому. Сначала она рассказала про свои красные босоножки, от которых потеряла пряжку, потом про мальчишку из соседнего третьего класса, который играет на скрипке уже целых семь лет и, значит, начал играть, когда ему было только три года. Скрипочка у него тогда была маленькая-маленькая, наверное, чуть побольше столовой ложки. А потом хотела рассказать ещё… Шурик догадался, что у неё теперь разговоров будет ещё больше, потому что накопилось за тот урок, который она молчала.
– Ну тебя, – шепнул он. – Перестань. У тебя от меня голова болит.
Вера хихикнула и уткнула нос в тетрадку.
– Ты сказал «у тебя от меня». Значит, у меня от тебя голова болит. – И Вера показала пальцем на свою голову, которая якобы болит от Шурика. Шурик, конечно, возмутился:
– Как же это у тебя? Разве я рассказываю про босоножку и про скрипочку, которая чуть больше ложки?
Тут Нина Дмитриевна сделала им замечание. Вера подождала немного, а потом продолжила:
– Конечно, это не ты рассказывал про босоножку и про скрипочку. Поэтому ты хотел сказать, что у тебя от меня голова болит, понимаешь? У тебя от меня. А сказал «у тебя от меня». Наоборот.
– Как же наоборот? Хотел «у тебя от меня» и сказал «у тебя от меня», разве это наоборот?
– Конечно. Ведь не у тебя от меня… нет, как раз у тебя. Подожди, это ты меня запутал. – Вера оглянулась на Нину Дмитриевну. – Раз болит у тебя, то ты должен сказать «у меня от тебя». Понял?
– Здравствуйте! Сама напутала. И перестань, а то и правда боловная голь.
Вера фыркнула на весь класс и раскатилась смехом. Нина Дмитриевна сердито постучала карандашом.
– Пересядь на последнюю парту, – сказала Вере.
– Это не я, Нина Дмитриевна. Это Чижов сказал «боловная голь».
– Пересядь, Чижов. Что это такое?
– Нет, Нина Дмитриевна! – закричала Вера. – За что же Чижова? Это я. Он просто сказал: «боловная голь», а засмеялась я. Нечаянно.
– Боловная голь! – обрадовался Гиндин. Он сразу бросил свою ручку и повернулся к Шурику: – Чего это «голь»?
Шурик сидел красный и скорее хотел пересесть на последнюю парту, чтобы его не видели, но Вера схватила его за рукав и не пустила.
– Это не он, Нина Дмитриевна. Он только сказал «боловная голь» – значит, головная боль. Ну голова болит. Он просто волновался и перепутал.
– Отчего же он волновался? – спросила Нина Дмитриевна.
– Ну… просто так, наверно.
– И голова у него болит просто так?
– Да, – ответил Шурик тихо.
– Нет, голова от меня, – сказала Вера. – Я лучше пересяду!
Она собрала свой портфель, но тут как раз прозвенел звонок.
А урок был последний.
– Вот как хорошо, – сказала Вера. – Всем ещё собираться, а я уже готова. Давай я тебе помогу, а то ты опять что-нибудь забудешь.
Вообще-то Вера хорошая, добрая девочка, только вот говоруха. Нет, пожалуйста, пусть говорит. Говорить всегда интересно. Просто зачем же на уроках? Другие всё-таки на переменах больше всего разговаривают. Может, она как-то наоборот устроена? Тогда разве она виновата?
Шурик думал об этом, пока шёл из школы. Потом мимо проехал парень на мотоцикле, и Шурик стал думать про этот мотоцикл. Велосипед хорошо, а мотоцикл ещё лучше, потому что педали не крутить. Сиди себе просто так, ничего не делай… и будешь ехать, ехать… Сначала по улицам, потом по полям и лесам, по долинам и по взгорьям, потому что выедешь за город. Потом по болотам. Тут Шурик опомнился. Нет, по болотам не пойдёт. По болотам что-нибудь другое надо. Тут Шурика догнал Гошка Сковородкин, и они пошли вместе.
А дома опять вспомнилась Вера, и сразу всё как-то стало понятно. Ничего в ней такого нет. Ученица самая обыкновенная. Вся причина в том, что урок-то сорок пять минут, а перемена – десять. Вот если бы наоборот было – другое дело. Урок бы всего десять минут, а перемена сорок пять. Конечно, она говорила бы на перемене. Сорок пять минут разговаривать! Тогда, ясно, десять минут и помолчать можно. Ну и вообще, до чего бы хорошо было! И почему это так не сделают?
Глава 5
Дежурные остались убирать класс.
– Эй, моя щётка самая главная, – объявил Шурик. – Из девятого «А». Вот на ней метка.
– А у меня из десятого! – крикнул Гошка и ткнул Шурика черенком в грудь. Начался бой.
– Хватит вам! – закричала Вера.
Потом щётки превратились в копья и летали по всему классу. Когда сшибли глобус со шкафа, Гошка сказал:
– Всё. Давайте подметать.
Щетка всё время застревала под партами, громыхала, а выметала только середину. По краям и в углах оставался сор.
– Что ты всё на коленках ползаешь? – спросил Шурик.
– Да бумажки выковыриваю. У меня щетка совсем не метёт.
И правда, Гошка вытащил целую кучу бумажек и стал их зачем-то ворошить. Девочки торопили, а он всё копался, а потом вдруг зажал какую-то записку в руке. Шурик увидел, как рыжие Гошкины брови дрогнули и столкнулись друг с другом у переносья. После этого Шурик выскочил за Гошкой из класса и спросил тихо:
– Что?
Сковородкин потащил Шурика в угол, за раздевалку. В углу было темно, но всё равно разобрали: «Шпион шпионил…» Дальше оторвано. А ниже: «Шурша шагами, швырнул шпагу швейцару…» После этого полторы строчки густо зачёркнуты. Гошка вцепился в записку. Красные ресницы его дрожали.
– Видал? «Шпион шпионил. Шурша шагами, швырнул шпагу швейцару». – Строчки запрыгали в Гошкиных руках, он прижал их чернильным пальцем. Дальше удалось прочесть: «Шум школы… Шепелявый шёпот Шмелёвой». А в конце непонятное слово «Шамбабамба».
– Какой Шмелёвой? Ольки? – спросил Шурик.
Гошкины глаза светились, как у филина. Когда он навёл их на Шурика, Чижову стало как-то не по себе.
– Конечно. Кто же ещё Шмелёва?
Сковородкин был весь красный, на носу у него, прямо на веснушки, сели капельки пота.
– Записка тайная, понял? – шептал он прямо в лицо Шурику. – Она, Шмелёва, потеряла. От шпиона, который шпионил.
Шурику тоже стало жарко.
– Стой ты, – сказал он. – Не божет мыть. (Значит, «не может быть».) Шмелёва – трусиха.
– Притворяется, – прошептал Гошка над ухом. – Шпионы всегда притворяются.
– Эй, мальчишки! – крикнули из класса. – Куда пропали, бессовестные?
– Ну их, – отмахнулся Гошка. – Надо проследить. Не говори пока, проследим Шмелёву.
– Да нет, – сказал Шурик с сомнением, – наверно, не Шмелёва. Она даже ежа боялась в живом уголке.
– Да говорю же, притворяется. Чтоб не заметили. Видишь: «Шмелёвой… шепелявый шёпот».
– Почему шепелявый?
– Ну всё равно.
– А помнишь, она свои тапочки отдала Сеньке на физкультуре? А её потом из строя вывели.
– Ну вот же! – замахал Сковородкин руками. – Это уж точно. Шпионы всегда хотят добренькими казаться.
– Чижик, Гошка! Безобразие какое. Принесите хоть совок! – крикнула в коридор Валя Савчук.
– Давай принесём, – сказал Шурик.
– Какой совок? Соображаешь? – зашипел Сковородкин. Он оглянулся направо-налево, положил записку в карман и прижал ладонью. – Я её выведу на чистую воду. Я её под гипнозом выпытаю.
Это значит – Шмелёву.
На другой день за Олей Шмелёвой было установлено наблюдение. Она пришла, сунула портфель в парту, отошла в коридоре к окну и стала грызть пряник. Ничего подозрительного. Девчонка как девчонка. А может, то и подозрительно, что подошла к окну? И что пряник грызёт? Съела, облизала пальцы. Потом села на место.
– Притворяется, – шепнул Гошка.
На уроке решали трудные примеры и было не до Шмелёвой. Учительница собрала тетради и раздала другие. Оля увидела у себя тройку и заплакала. Этот случай разбирался на перемене.
– Я думаю, – сказал Шурик, – они из-за троек не плачут.
Они – это, ясно, шпионы.
– Они всё должны уметь делать, – заверил Гошка шёпотом. – И плакать, и всё. Вот увидишь, я под гипнозом всё выпытаю.
И Сковородкин занялся гипнозом. Он сидел сзади Шмелёвой, так что гипнотизировать её мог только в затылок.
На уроке рисования все старались изобразить в своих альбомах кофейник, который стоял на столе. Сковородкин наспех набросал что-то в тетради и уставился на ровный пробор Шмелёвой. Он глядел не мигая. Лицо его постепенно покраснело и застыло, как маска. Шмелёва тоже сидела не двигаясь.
«Действует», – подумал Шурик и почувствовал какую-то дрожь в ногах. Сковородкин всё глядел, глядел и постепенно наливался краской. Вдруг Шмелёва тряхнула головой, повернулась назад, взяла резинку и стала быстро стирать. Гошка вздрогнул, оторопело оглянулся и что-то подрисовал в тетрадке. В это время к нему подошла Нина Дмитриевна:
– Что это, Гоша? Мы рисуем не чайник, а кофейник. Неужели он тебе кажется круглым?
Гошка поднял на учительницу красное лицо и часто заморгал.
– Надо рисовать, что видишь. А это что за хвосты? Нелепая фантазия, – сказала недовольно Нина Дмитриевна.
Сковородкин растерянно смотрел в тетрадь и сам не мог ничего понять. Действительно, у круглого чайника почему-то было два прямых хвостика.
– Это не кофейник и не чайник даже, а какая-то голова, – учительница сердито захлопнула тетрадь.
Гошка окончательно очнулся. Это действительно была голова. Оли Шмелёвой. Сама собой получилась. Ребята смеялись. Пусть посмеются. Гошка потерпит. Он не скажет, конечно, почему это вышло. Не скажет даже, что, в общем, правильно вышло: и он рисовал, что видел.
Целую неделю Сковородкин занимался гипнозом. И что же? Шмелёва стала оглядываться в его сторону. Поддаётся! Однажды она передёрнула плечами и спросила:
– Что уставился?
В другой раз показала язык. Ничего, Гошка потерпит. А как-то пришла раньше других, уселась на последнюю парту и что-то писала. Когда кто-то вошёл, смяла листы и убрала.
Сковородкин стоял за шкафом и наблюдал. Его то в жар бросало, то в холод. Когда было уже