– Да зачем тебе глаз? Ты ищи ключ!
– Ну хватит! – Вовка дёрнул за ручку. – Выходи, а то ребята ждут!
Легко сказать – выходи. Гости уже толпились у дверей, царапали чем-то замок.
– Ну откройте, – ныл Вадик. – Я к вам хочу.
– Сейчас.
Опять что-то поскребло в замке.
– Никак, – наконец сказал Вовка. – Ну ладно, ты уж сиди, а мы пойдём день рождения справлять.
Вадик, конечно, заплакал. А потом стал смотреть из окна. С третьего этажа. Зачем-то двигают столик? A-а, к окну поближе. Уселись. Вовка помахал руками и показал наверх.
– Вы чего? – крикнул Вадик.
– Поздравляем тебя! Слышишь? Поздравляем! Вот. И руки жмём!
– Жмёте! – крикнул Вадик. – Лучше бы ключ нашли!
– Ключ нашёл? Ура-а! – вскочили ребята.
– Да ну вас! Только злите! Поздравляйте уж дальше.
Все уселись и стали о чём-то разговаривать. Про Вадика как будто забыли.
– Ну, что у вас? – крикнул он опять.
– Всё поздравляем! Ты сиди!
Потом Вовка стукнул по рукам маленького Юрика, и тот, кажется, заплакал.
– Чего он? – спросил Вадик.
– Пусть не ест раньше всех. Все терпят!
Потом Оля встала на стульчик, подняла лицо к Вадику и стала открывать и закрывать рот.
– Вовка, чего она?
– Стихотворение говорила!
– A-а. Больно надо!
Ребята о чём-то посовещались, и Вовка крикнул:
– Вручаем подарки! Слышишь? Приготовься!
Вадик заёрзал на подоконнике. Вот так день рождения. Хорошая вещь! А Вовка уже кричал внизу:
– Подарок номер один! От меня! Автоматический пистолет! С целой лентой пистонов! – и выстрелил вверх раз пять подряд.
– Хорошо, – сказал Вадик неспокойно. – А как же я? Кидай в окно!
– Стекло разобью! Потерпи! – он выстрелил ещё. Потом пистолет взял Юрик, потом Юриков брат.
– Ну как же я? – крикнул Вадик.
Никто не обращал на него внимания. Все стреляли из пистолета. Наконец Вовка прокричал:
– Подарок номер два! От Оли! Слоник из губки! Или губка из слоника?
– Больно надо, – сказал Вадик, но никто не услышал. Все мяли поролонового слоника.
– Ну, что ещё? – крикнул Вадик.
– Всё! – ответил Вовка. – Начинается пир!
Все уселись за столик и стали есть сладости. «Ну и пусть, – подумал Вадик. – А мне и лучше. Сейчас достану из буфета что-нибудь и тоже съем». Но в буфете ничего не оказалось. Мама всё положила в пакеты. Всё им. Вадик снова влез на подоконник:
– Вы чего там едите?
– А-а?!
– Едите чего?
– Всё едим, чего дали-и!
– Я зефир люблю! – не выдержал Вадик.
– Мы тоже любим! – неслось со двора.
Вот так день рождения! Под деревом. Хорошая вещь!
Двоюродная сестра
Люська – это моя двоюродная сестра. Вот другим так попадают хорошие сестры, и родные, и двоюродные. Я знаю. Но только не мне.
Она как придёт к нам, так начинает говорить, говорить, я даже слова сказать не успею. И всегда ей надо перерыть все игрушки и переставить по-своему.
Один раз она повесила мой автомат вверх ногами на шею и ходила весь вечер. Говорила, что так он лучше стреляет. Или вот: почему она всегда доктор, когда мы играем, а я больной? Даже на 8 Марта я был больным. А я хотел поздравить женщин, стихотворение выучил. Пришли к нам гости, всё хорошо так было, весело. Двух тётенек я поздравил. Потом вдруг пришла она. Опять говорила, говорила со всеми гостями и стихи, и не стихи им рассказывала. Наконец моя мама сказала:
– Спасибо, Люсенька. Иди теперь с Мишей играй, – и проводила нас в другую комнату.
Тут Люська сразу ко мне:
– Ну ложись, ты больной.
– Почему же, – спрашиваю, – я опять больной? Теперь я доктор.
– Ну что ты – доктор! Ты же командир раненый. Ты кровью затекаешь.
– Да не затекаю, а истекаю.
– Ну истекаешь. Сам же говоришь – истекаешь. Ложись!
– Нет уж. Я в прошлый раз истекал. Теперь – ты.
– Как я? В мой праздник?
Фу ты, тоже женщина! Пришлось лечь на диван. Люська завязала мне голову полотенцем, сунула карандаш под мышку. Потом накрыла байковым одеялом и ушла к гостям. Я полежал, полежал – скучно.
– Люська! – кричу. – Иди, я поправляюсь! Я уже сел.
– Да что ты! – закричала она на всю комнату. – Лежи, лежи!
Потом вынула карандаш у меня из-под мышки, посмотрела и говорит испуганно:
– Лежи, у тебя температура красная.
Я прямо фыркнул:
– Это карандаш красный, какая тебе температура? Температура не бывает красной.
– Бывает. Что ты споришь? Ты же не доктор.
– Сними, – говорю, – одеяло! Я уже вспотел.
Тут Люська как захохочет:
– Это ты-то вспотел? Тебе хорошо тут лежать. Это я вот вспотела, меня твой папа кувыркал на тахте.
И начала обмахивать лицо своим прозрачным фартуком. Тут я совсем разозлился и сбросил одеяло. Люська ахнула, как будто я разбил чашку.
– А воспаление лёгких?
– Хватит!
До того уж докувыркалась, даже забыла, что я командир раненый.
– Ну ладно. До половины укройся. Будет воспаление живота. – И завернула меня, как младенца.
Я опять лежал. А за дверью гости смеялись, наверно, это дядя Петя фокусы показывал. Потом раздался звонок – и пришла тётя Шура. Самая родная тётя. Я слышал, что Люська стала её поздравлять и говорить моё стихотворение, которое я приготовил сам ей сказать. Тут я не вытерпел и вскочил. В это время папа показался в дверях. Я только хотел с ним выйти в столовую, а Люська как закричит:
– Дядя Толя, посмотрите, он встаёт, а у него температура красная!
– Какая? – сказал папа. – Красная? Ну раз красная, надо лежать. Долго, брат, лежать.
Он поднял Люську на руки и понёс. Потом она прибегала с куском вафельного торта и сказала, что мне его нельзя есть из-за воспаления живота.
Всем было весело, а я лежал один с этой дурацкой красной температурой. Лежал, лежал, а потом подумал: «Раз так, раз и папа такой, то пусть я лежу. И даже вовсе умру. Не трудно». Я начал стараться умереть, стал потихоньку дышать и ни о чём не думать.
Сначала гости разговаривали, смеялись, а потом стало тихо. Я подумал: «Что это? Правда тихо или я уже умер?» Но тут как раз хорошо услышал, как мама сказала:
– Никто из ребят не умеет с ним так играть, как Люся. Всегда только шум и драка. А с ней его и не слышно было. Недаром он её любит, свою сестру.
Оказалось, что уже поздно и гости давно ушли. И даже она, эта моя двоюродная сестра.
Витина победа
Витя – мальчик застенчивый. Надо ему попросить что-нибудь или просто спросить, а он стесняется. Долго-долго собирается и не может решиться. А если человек незнакомый, то и совсем не спросит.
– Ну что ты такой? – говорит Вите бабушка. – Кого боишься-то? Люди все хорошие, зря никто не обидит.
Витя знает, что его не обидят, а всё равно стесняется.
– Нехорошо это, – опять говорит бабушка. – Как же ты жить будешь? Всегда позади всех. Сам себя наказываешь. Плохо это.
А Витя уже убедился, что плохо. Вот, например, в тачке покататься кому не хочется? Ребята просили, просили у рабочих, которые сарай ремонтировали, и выпросили. А Витя просить стеснялся, и в тачку потом ему сесть уже было неловко. Так и не прокатился. Действительно, сам себя наказал.
А вот собачья медаль. На ошейнике висит. Интересно ведь: собака – и получает медаль. За что? Может, она спасла кого-нибудь, или вора поймала, или даже диверсанта? Вот ведь какая собака. А то ребята говорили, что собакам медаль и ни за что давать могут. Совсем крошечным собачкам, которые на ладони умещаются, медали дают. За красоту. Это уж совсем другое дело. Хорошо бы спросить у хозяина или у хозяйки. А Витя не может. Хотя знает, что это было бы совсем просто. Старушка такая маленькая выводит собачку гулять, и не сердитая совсем старушка. Сразу видно, что она хорошо бы поговорила с Витей и про медаль рассказала бы с удовольствием. Витя несколько раз хотел к ней подойти и всё выбирал подходящий момент, а момент был всё неподходящий. То старушка стояла к Вите спиной и лучше было подождать, когда она повернётся, а когда поворачивалась, то глядела на Витю как-то внимательно, и подойти поэтому оказывалось трудно. Лучше было, если бы не глядела. А потом и не глядела, и не стояла спиной, а всё равно никак нельзя было к ней обратиться, потому что теперь было ясно, что гораздо удобнее подойти, когда на тебя глядят или стоят к тебе спиной. «Вот если ещё раз посмотрит или отвернётся, – думал Витя, – тогда сразу и подойду».
Но старушка в это время уже уходила и уносила с собой тайну собачьей медали.
Вите становилось грустно, просто тоскливо. «Ну и пусть мне плохо, – думал Витя. – Раз я такой». Такой – значит, робкий, застенчивый, мямля. Который ничего не может сделать. А иногда Витя бодрился и говорил сам себе: «Ничего мне и не плохо. А мне собаки и вовсе не нужны».
Порою, правда, получалось так, что и стеснительному человеку жить можно не хуже других. А бывало даже и наоборот. Вот однажды пришла во двор женщина с какой-то коробкой, вроде из-под торта, только очень большого. Поставила эту коробку на скамейку и стала себе лицо вытирать и платочек поправлять. А из коробки у неё писк послышался. Ребята подбежали к скамейке и стали слушать и спрашивать у женщины:
– Ой, что это там? Цыплята? Инкубаторные?
– Цыплята, цыплята.
– Покажите, тётенька! Ну хоть немножечко.
– Да ну вас, погодите. Видите, устала, очередь отстояла.
А ребята всё толпились возле коробки, трогали её, стучали по ней пальцами, звали: цып-цып-цып! Вите тоже очень хотелось потрогать коробку и сказать «цып-цып-цып»! Но он стеснялся. Стоял дальше всех. Вот женщина сказала:
– Нате уж, глядите, – и открыла крышку.
Ребята тут же стали толкаться, лезть поближе и кричать:
– Ух ты! Ой, какие! А вот, а вот!
Витю как будто тоже что-то подтолкнуло, он подался вперёд, но кто-то его отодвинул, потом опять кто-то пролез раньше его, тут Витя опомнился, застеснялся и отступил назад. А цыплята так пищали! Очень хорошо стало слышно, когда открыли коробку.