– Вот и ты скоро лопнешь, – сказал ей Шурик беззлобно.
Потом появились росточки. Белые ножки. Их прикладывали к линейке, измеряли и записывали в дневник. Два дня всё было хорошо, а на третий они закорючились. Росточки. Конечно, линейка теперь не годилась. Решили измерять на глаз. Только по линейке у Гошки с Шуриком получалось одинаково, а на глаз по-разному. Та же соседская бабушка сказала:
– Будет вам! Это пустое. Их в землю надо сажать.
Принесли с клумбы две банки земли и стали сажать. Чтобы фасоль не спутать, сделали наклейку «Фасоль».
– Ты смотри вверх ногами не клади, – наказывал Гошка.
– Какими ногами?
– Ну ростками.
Засыпали. Полили.
– Жалко, что их не видно, правда?
– Ага.
На другой день в банках всё было по-прежнему. Тоска зелёная. И что в дневник писать?
– Они у нас теперь без вести пропавшие, – вздыхал Шурик. – Может, погибли, может, нет.
Они не погибли. В банке с бобами появились бледненькие стебельки. Молодцы бобы! Первые вылезли. Потом развернулись листочки. А фасоли ещё не было.
– Вы лентяйки, – говорил Гошка. Он несколько раз в день прибегал спросить, как лентяйки? А поздно вечером забарабанил в окно, забыл, наверно, что существуют двери.
– Ты чего, спишь уже? Одевайся. Их озвучивать надо.
– Я не сплю. Кого озвучивать?
– Кого, кого. Фасолины. Я, растяпа такой, забыл совсем. Одевайся, понесём их к Субботину.
Пока Шурик одевался, Гошка всё ругал себя. Ещё бы, весь свет знает, что растения любят музыку и растут под неё быстрее. Фасоль, бедняга, не может пробиться, а такой разиня Гошка не сообразил её озвучить. Два дня пропало.
Субботины ещё не спали, хотя Петина сестра-дошкольница была уже в длинной ночной сорочке. Ей объяснили метод озвучивания, и она села за рояль. Проиграла гаммы несколько раз, потому что она только недавно стала учиться музыке.
– А ещё что-нибудь можешь? – спросил Гошка. – А то это им непонятно. – Он кивнул на банку с фасолью.
Ещё она сыграла «Собачий вальс». Гошка держал перед ней банку и кивал головой.
– На сегодня хватит, – говорил он на обратном пути. – А завтра ещё принесем.
Наутро Шурик как глянул в банку, так открыл рот. Землю как будто кто-то рыл, вся она была маленькими холмиками, а из-под каждого холмика виднелась… фасоль. Это куда же они лезут? Их же глубоко посадили. Надо росток выпускать, а они сами лезут. Шурик хотел бежать к Гошке, но тот заявился сам, крича опять: «Как лентяйки?» У банки он заморгал часто-часто:
– Фокус-мокус. Что они, ненормальные? Или ты их всё-таки посадил вверх ногами?
– Это не я их вверх ногами, а это ты их озвучил.
Батюшки! Неужели на музыку так полезли? Шиворот-навыворот? Опять какая-то шамбабамба получается.
Думали, думали и решили засыпать их сверху землёй. Неправда, пустят ростки. На другой день фасоль опять вылезла. Опять её засыпали. Вот так озвучивание! Сладу нет. А на третье утро Шурик всё понял: фасоли стояли на стебельках, раскрыли свои семена на две половинки, а между ними уже зеленели листочки. Значит, они так растут. И засыпать их не надо.
– Ну как? – орал Гошка. – Убедился? Не зря же говорят: «Прорастать, так с музыкой!»
И действительно, Шурик что-то подобное слышал. Ну теперь-то ясно, что прорастать лучше с музыкой.
Весь класс высадил свои бобы на грядки соседнего детского сада.
– Вот спасибо вам, ребята, – говорила воспитательница. – Получим урожай и на следующий год сами посадим.
– А вы знаете, как прорастать? – спросил Шурик. – Если бы они просто прорастали…
– Вот как? Я думала, просто. Тогда растолкуйте нам с малышами.
Шурик и Гошка всё рассказали, а чтобы ребята не забыли на будущий год, написали им дома памятку:
САЖАЙ БОБЫ!
Это цветными весёлыми буквами, а дальше уже совершенно серьёзно чернилами.
При посадке бобовых культур помни:
1. Положишь в вату – не матусись!
2. Когда зёрна ёжатся – не бойся. Когда лопнут – опять не бойся.
3. Прямые ростки меряй линейкой, закорюченные – на глаз.
4. Бобы растут нормально. Фасоль наоборот. Это знай.
5. Фасоль озвучивай (лучше «Собачьим вальсом»).
6. Что будет надо, спроси у нас. Только ищи нас в 4-м классе.
И подписались.
Рассказы
Близнецы
Лилька и Антон родились в один день. Никто из них не старше и не младше, одинаковые. Сначала они были совсем одинаковые: два пушистых меховых шарика зимой, две панамы и трусики в горошину – летом. И никто не мог понять, где мальчик, где девочка. И они сами, конечно, тоже. Потом стали появляться брюки и платья, и мама начала разбирать, кто сын, а кто дочка. А потом купили машину и куклу, и тут уж сам Антон догадался, что он мальчик, и взял обыкновенный синий самосвал, а Лилька сразу выбрала необыкновенную розовую куклу. Потому что она – девочка.
А в остальном всё оставалось по-старому. Так же играли в мяч, копали песок лопатками. Хотя мяча было два, лопаток, конечно, тоже.
– Ведь можно играть вместе, – говорила мама, – или по очереди. И вполне хватило бы одной игрушки.
А так играли. Всегда вместе, иногда по очереди, но игрушек всё равно было две.
– Ох уж эти близнецы, – качала головой мама и доставала из сумки два апельсина, два сачка для ловли бабочек.
– Надо радоваться, – бодро говорил папа. – И хорошо, что близнецы.
К зиме он принёс две пары лыж. Нормально!
– Ничего страшного, – не унывал папа и купил весною два велосипеда. Но когда решили учить детей музыке и Лилька с Антоном спросили: «А пианино два купите?» – папа воскликнул: – Ну, знаете! – И сделал круглые глаза.
Когда Лилька и Антон были маленькими, они не умели говорить. Но им это как-то было и не надо. Потом Лилька стала говорить, и очень много, а Антон молчал. То есть он тоже всё говорил, только про себя. Ему самому всё было понятно. Мама стала очень волноваться:
– Антон, ну есть же у тебя язык?
«Конечно, есть», – отвечал Антон, только про себя.
– Ну покажи. Покажи язычок.
Антон показывал.
– Умница, – оживлялась мама. – Ведь ты же всё понимаешь?
«Ещё бы», – отвечал Антон опять про себя.
– Ну тогда скажи: «Би-би». Вот это что? Би-би, бибика, ну?
«Не бибика, а самосвал, – говорил Антон про себя. – Что это за ерунда – «би-би».
Вечером приходил с работы папа.
– Что надо папе принести? Папа в одних носках. Как он будет топ-топ?
«Очень просто, – думал Антон, пока шёл за тапочками. – Папа уже топал в носках на кухню».
– Я очень беспокоюсь, – вздыхала мама. – Ведь Лилька же всё говорит.
– Ну – женщина!
– Вот ты всё шутишь.
– Ничего не шучу. Мы знаем: молчание – золото. Правда, Антон?
А Лилька в это время отдавала приказы:
– Лилька хочет кис-кис. Дайте бритву жу-жу!
Это значит: мамин воротник и папину электрическую бритву. Или запросит блестящий шарик, тот единственный, который поддерживает опрокинутую чашу люстры:
– Хочу шарик! Лильке шарик! Дайте шарик!
– Это нельзя. На вот мячик.
– Лильке шарик, хочу шарик, шарик, шарик!
– А вот лягушка. Прыг-прыг лягушка!
– Шарик, дайте шарик, хочу шарик!
– О-о, – стонал папа. – Снимите люстру. Нет, Антон – это чудо-ребёнок.
Но, конечно, заговорил и Антон. Первый раз вот так:
– Поела, – и отодвинул блюдце с кашей.
– Ещё немнож… – начала мама и замерла. – Ты сказал… Что ты сказал?
– Поела, – повторил Антон басом.
– Ах ты мой умничек, – прошептала мама, и у неё почему-то выступили слёзы. – Мой разумничек. Только надо сказать: по-ел. Понял? По-ел. Повтори.
– Поела, – повторил Антон и слез со стула.
Мама бросилась к соседям:
– Антон говорит! Честное слово. Сейчас сказал: поела. Это он от Лильки… Думает, надо, как Лилька.
Антон и правда говорил, как Лилька: пош-ла, взя-ла. Как-то пришёл со двора в грязных штанах:
– Я в лужу села.
– Ты мальчик. Ты сел. Это Лилька се-ла.
– Лилька не села! Антон в лужу села, – и ткнул себя в грудь. – А Лилька галошу потеряла.
Мама собиралась Лильку и Антона сфотографировать.
– Может, на этот раз будет что-нибудь поинтереснее? – сказал папа.
– Что ты имеешь в виду?
– Какой-нибудь оригинальный снимок. А то дюжина карточек – уставились в аппарат.
Мама пожала плечами.
В фотографии было много народу. Детей прихорашивали: снимали свитера, привязывали банты. Одна чужая мама совсем измучилась со своей дочкой. Она втыкала ей в длинные волосы заколки.
– Ну подожди, ну подожди, не дёргай, – твердила эта мама. – Ну что же ты! – вскрикивала она, а волосы падали на спину. Бабушка, тоже чужая, устроилась в уголке и приговаривала тихонько своему смирному внучку:
– Как сядешь, Витенька, ротик закрой. Закрой и не открывай. Вот так. Вот хорошо. Не забудь. А то прошлый раз как вышел?
Лилька и Антон тоже разделись, положили свои шубки на подоконник и стали в очередь.
– A-а, старые знакомые, – сказал фотограф, такой черноусый, энергичный мужчина. – Здравствуйте, здравствуйте. Трудные ребятки.
– Почему трудные? – спросила мама с обидой.
– Это не вам. – Фотограф положил на ручки кресла доску. – Для работы трудные. Вот так. Великолепно. Садитесь быстренько.
Лилька и Антон бросились к креслу. Доска хлопнула, отодвинулась и чуть не упала.
– Осторожно! – крикнула мама и хотела побежать.
– Спокойно, – произнёс фотограф и одной рукой отодвинул маму, а другой придержал доску. – Вот так. Великолепно. Поближе.
Антон сел Лильке на платье, она оттолкнула его, но он не подвинулся.
– Смотри, у тебя сколько места!
Но он всё равно не подвинулся. Тогда Лилька локтём упёрлась Антону в бок. Он расставил пошире ноги и прижался к спинке.
– Подвинься, мне тесно!