"Словом о полку Игореве": "Какая образность! Вот откуда, может быть, начало
моего имажинизма!"
"М_о_е_г_о имажинизма!"…
4
…Беседуем с Городецким об имажинизме, о статьях Есенина "Ключи
Марии", "Быт и искусство". Сергей Митрофанович, как и прежде, весьма
критически отзывается о "теоретических построениях", содержащихся в этих
работах, в том числе и о есенинской "классификации образов". Я пытаюсь
защитить статьи, привожу цитаты из них.
— Разве не точно пишет Есенин о мифическом образе? — раскрываю том с
"Бытом и искусством", читаю: — "Образ заставочный, или мифический, есть
уподобление одного предмета или явления другому:
Ветви — руки,
сердце — мышь,
солнце — лужа.
Мифический образ заключается и в уподоблении стихийных явлений
человеческим бликам.
Отсюда Даждь — бог, дающий дождь, и ветреная Геба, что
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила".
— Кстати, — прерывает меня Городецкий, — над этой строфой тютчевской
"Весенней грозы" Есенин и подтрунивал: дескать, хорошо, только почему на
русских небесах — греческая богиня Геба? Говорил, а сам улыбался…
Прошу Сергея Митрофановича рассказать об отношении Есенина к поэзии
Тютчева подробнее. Помнит он, к сожалению, немногое.
В 1915 году по приезде в Петроград Есенин несколько месяцев жил у
Городецкого. Известный писатель имел неплохую библиотеку, и молодой рязанец
ею пользовался. Державин, Пушкин, Лермонтов, Никитин — любого поэта он мог
читать в лучших изданиях. Не раз побывало в руках Есенина Полное собрание
сочинений Тютчева, выпущенное издателем Марксом как приложение к журналу
"Нива" за 1913 год. Однажды Городецкий и Есенин беседовали о поэтах прошлого
века — знатоках древней мифологии, вспоминали Тютчева, его "Весеннюю грозу".
Больше о Тютчеве не говорили…
Осмеливаюсь высказать Сергею Митрофановичу предположение, что Есенин
своеобразно откликнулся на последнюю строфу "Весенней грозы" в одном из
стихотворений 1917 года.
— В каком же? — интересуется Городецкий.
У меня под рукой нужного тома не оказывается, и продолжение разговора
переносим на следующую встречу.
Надо полагать, с наиболее известными стихами Федора Ивановича Тютчева
Есенин познакомился в школьные годы: "Весенняя гроза", "Весенние воды",
"Зима недаром злится…", "Чародейкою Зимою…" печатались в хрестоматиях
тех лет. О том, что Тютчев, как, впрочем, и Фет, и Кольцов, и Некрасов, не
прошел мимо внимания юного поэта, говорят и ранние есенинские стихи.
Многим поколениям читателей запомнился тютчевский образ русского
зимнего леса, очарованного волшебным сном:
Чародейкою Зимою
Околдован, лес стоит,
И под снежной бахромою,
Неподвижною, немою,
Чудной жизнью он блестит.
И стоит он, околдован,
Не мертвец и не живой -
Сном волшебным очарован,
Весь опутан, весь окован
Легкой цепью пуховой…
Как бы с тютчевского голоса подхватывает эту тему Есенин и по-своему
ведет ее, опираясь на детали хорошо знакомого ему деревенского быта:
Заколдован невидимкой,
Дремлет лес под сказку сна,
Словно белою косынкой
Подвязалася сосна…
Тютчевский лес окутан волшебной дымкой не случайно: ведь он околдован
"чародейкою Зимою". У него — жизнь "неподвижная, немая, чудная", и весь он
под солнцем блещет "ослепительной красой"…
Есенинский зимний лес без таинственной дымки: заколдованный невидимкой,
он всего лишь "дремлет… под сказку сна" (у Тютчева: "Сном волшебным
очарован"). Сосна, что подвязалась "словно белою косынкой", уподобилась
согбенной старушке с клюкой. "А над самою макушкой долбит дятел на суку".
Стихотворение "Пороша" (1914), о котором только что говорилось, — во
всем корпусе есенинских произведений, пожалуй, единственное, где более или
менее ощутимо прямое влияние Тютчева. Однако дело не в количестве подобных
примеров. Суть в близости живого и непосредственного чувства природы у
Тютчева и Есенина.
Страстное утверждение старого поэта:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик -
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык… -
молодой лирик не мог не разделить всем сердцем: он и сам воспринимал каждую
травинку, каждое дерево как нечто одушевленное, неотделимое от человека. В
то же время характер образов одушевленной природы у того и у другого поэта
различен. "Вечер пасмурно-багровый светит радужным лучом" и "Теплый вечер
грызет воровато луговые поемы и пни" — принадлежность этих строк угадывается
сразу.
Образы природы из некоторых поздних стихотворений Тютчева вообще чужды
Есенину (например, "природа-сфинкс"), как чужды ему тютчевская космогония, мысль о "древнем хаосе" — основе мироздания…
В 1855 году под впечатлением поездки в родное село Овстуг (Орловская
губерния, ныне Брянская область) Тютчев написал стихотворение, начинающееся
строфой:
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа -
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Есенину были хорошо знакомы подобные горестные картины. В "ветхой
избенке" слышал он "жалобы на бедность, песни звук глухой" (цикл "Больные
думы", 1912 год). "Потонула деревня в ухабинах. Заслонили избенки леса…" -
начал он свою "маленькую" поэму "Русь" (1914). Они навещали поэта — думы о
заброшенности отчей земли, о сиротливости крестьянских изб, о пустынности
поля — "горевой полосы"… "Край ты мой забытый, край ты мой родной!" — не
раз вырывались из его груди безрадостные вздохи…
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной, -
писал Тютчев, вглядываясь в лик "края… русского народа". Сам поэт видел за
этой "смиренной наготой" душевную красоту, непочатую силу.
И тут снова вспоминается есенинская "Русь": сыновье признание в любви
"родине кроткой" с ее седыми матерями и печальными невестами, с ее добрыми
молодцами — "всей опорой в годину невзгод"…
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить;
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.
Нет ли отзвука этого знаменитого четверостишия Тютчева в есенинском
стихотворении "Запели тесаные дроги…" (1916), обращенном к родине: Холодной скорби не измерить,
Ты на туманном берегу.
Но не любить тебя, не верить -
Я научиться не могу.
Вера в Россию, ее народ, ее ясную судьбу не угасала в сердцах обоих
поэтов. Они жили в разное время, различно было их социальное положение,
воспитание, но в пути каждому из них светило непостижимо емкое слово
"Родина".
Над этой темною толпой
Непробужденного народа
Взойдешь ли ты когда, свобода,
Блеснет ли луч твой золотой? -
писал Тютчев в 1857 году. Он был уверен, что этот луч "блеснет… и оживит, и сон разгонит и туманы…".
Минуло шестьдесят лет. Час свободы пробил. И когда потрясенный
октябрьской бурей мир двинулся к новому берегу, крестьянский сын, поэт
другой судьбы сказал: "Верьте, победа за нами!"
"За нами" — за "отчалившей Русью", за той самой "темною толпой" народа, за теми самыми "мирными пахарями", "добрыми молодцами", что обрели
неизбывную веру в свои силы и встали вместе с рабочим людом за землю, за
волю…
В один из осенних дней Городецкий, как он сказал, заглянул ко мне на
минутку — оставить новые стихи и распрощаться: надо было успеть на собрание
поэтической секции в Доме литераторов.
— А я побывал в Рязани, — сообщил я ему. — На юбилейном есенинском
вечере!
— Как он прошел? — спросил Сергей Митрофанович, садясь на стул. — Это
интересно…
Я рассказал о новом концертном зале, которому присвоено имя Сергея
Есенина, о выступлениях рязанцев и москвичей, об открытии бюста поэта в фойе
театра, о скромном букете фиалок, который положила на мрамор неизвестная
старушка…
— Был там Петр Иванович Чагин, — добавил я. — Мы с ним в гостинице
проговорили почти до утра. Чудесный человек!
— Замечательный! — оживился Городецкий. — Я с ним давно дружу.
— И между прочим, знаете, что Чагин рассказал? — продолжал я. — Что он
очень любит стихи Тютчева и в Баку когда-то читал их Есенину. А тот слушал и
восхищался…
— Ну, вот видите…
— Да иначе, наверно, и быть не могло… Ведь многие стихи Есенина
последних лет, рассуждали мы с Чагиным, полны драматической напряженности,
горьких раздумий, скорби утраченных надежд. А это все свойственно лирической
исповеди позднего Тютчева. Вспомнили мы с Чагиным и мудрый тютчевский взгляд
на приход нового поколения:
Спаси тогда нас, добрый гений,
От малодушных укоризн,
От клеветы, от озлоблений
На изменяющую жизнь;
От чувства затаенной злости
На обновляющийся мир,
Где новые садятся гости
За уготованный им пир…
Мы сошлись с Чагиным на том, что добрый гений, к которому в этих стихах
обращался Тютчев, не оставил и Есенина. Автор "Руси советской" с открытой
душой слушает, как "другие юноши поют другие песни". Он знает, что "они, пожалуй, будут интересней — уж не село, а вся земля им мать". И душевно его
напутствие новому поколению, чей свет уже разгорается над родными
просторами…
Сергей Митрофанович понимающе кивнул и, хитровато улыбнувшись, спросил:
— А все-таки как же Есенин откликнулся на строки Тютчева о ветреной
Гебе, что "громокипящий кубок с неба, смеясь, на землю пролила"?
— А вот как — в стихотворении "Гляну в поле, гляну в небо…":
Снова в рощах непасеных
Неизбывные стада,