— нескудеющий источник вдохновения новых и новых поколений писателей
братских республик. К героической песне о двадцати шести, начатой Есениным и
Маяковским, Демьяном Бедным и Асеевым, прибавляться и прибавляться свежим
поэтическим строкам…
3
Ленинский район Баку, окраина рабочего поселка имени Разина… С
возвышенности открываются вид на лес нефтяных вышек, вид на новый обширный
парк, на жилые кварталы.
— Здесь, на горе Разина, — говорит первый секретарь райкома партии
Шакир Керимович Керимов, — задолго до Октября проводились массовки, собрания
рабочих нефтяных промыслов. В середине двадцатых годов неподалеку
закладывались рабочие поселки. Основание одного из них — имени Степана
Разина — совпало с первомайским праздником 1925 года. Сюда на народное
гулянье приехали Сергей Миронович Киров, другие руководители республики.
Вместе с ними — Сергей Есенин. Эта местность тогда была пустая,
заболоченная… Так что никаких природных красот поэт тут не увидел. Но зато
он ощутил радость людей свободного труда, пришедших на свой рабочий
интернациональный праздник…
— Это так, — подтверждает стоящий рядом поэт Наби Хазри. — И можно с
уверенностью сказать, что настроение у Есенина было хорошее: в этот день
"Бакинский рабочий" начал публикацию его поэмы "Анна Снегина". Из
воспоминаний современников известно, как радушно встречали Есенина
нефтяники, рабочие местных заводов. Поэт переходил от группы к группе,
беседовал с людьми… И за всем этим наблюдал Киров — он тепло относился к
поэту, высоко ценил его талант… О празднике Есенин написал стихотворение,
и уже, заметьте, 5 мая оно появилось в том же "Бакинском рабочем". Помните?
Я видел праздник, праздник мая -
И поражен.
Готов был сгибнуть, обнимая
Всех дев и жен.
Когда перечитываю эти строки, — продолжает Наби Хазри, — я вижу лицо Есенина
— светлое, улыбчивое, доброе. И в стихи перешла его улыбка:
Стихи! стихи! Не очень лефте!
Простей! Простей!
Мы пили за здоровье нефти
И за гостей.
Хорошо как сказано: "за здоровье нефти".
— Прекрасно! — соглашается Шакир Керимович и добавляет: — Вот о чем еще
я думаю: один такой день, проведенный в среде рабочих, для поэта был важнее
недель, потраченных на возню, как он писал, с московской "пустозвонной
братией". Верно?
Мы с Наби Хазри киваем в знак согласия…
4
Они встретились на старой бакинской улице в конце сентября 1924 года.
По выщербленной мостовой шел напоминавший горца человек. На худощавом,
тронутом загаром лице — глубоко сидящие темные глаза, над ними — того же
цвета густые брови. Пышные усы чуть опускались по краям губ и переходили в
небольшую острую бородку. Вязаная шапочка на голове, френч с накладными
карманами, брюки, забранные от колен в шерстяные чулки, ботинки из грубой
кожи, дымящаяся трубка во рту — все это делало его не похожим на местных
жителей.
— Кто это? — тихо спросил Есенин у шагавшего рядом Чагина.
Тот не успел ответить, как странный прохожий поравнялся с ними и, вынув
изо рта трубку, слегка поклонился Чагину.
— Здравствуйте, Степан Дмитриевич! — как всегда, приветливо ответил
Чагин и протянул "горцу" руку. — Познакомьтесь, это — Сергей Есенин, поэт, из Москвы. А это Степан Дмитриевич Нефедов, или Эрьзя. Профессор. Ведет
скульптурные классы в нашей художественной школе.
— Весьма рад, — мягко произнес скульптор, вглядываясь в лицо поэта. -
Но, кажется, мы знакомы. И познакомились, помнится, году в пятнадцатом или
шестнадцатом — война шла… Не ошибаюсь?
— Да-да-да! — раздумчиво протянул Есенин и вдруг хлопнул себя по лбу: -
То-то гляжу: знаю я эти глаза и брови. Все вроде незнакомое, а глаза и брови
— знакомые! Вы ж тогда при каком-то лазарете служили, а мы с Клюевым туда
стихи читать приезжали, верно?
— Да, я помогал докторам по челюстным ранениям… Трудное было время…
Но ничего, перетерпелось… Вы в Баку впервые?
— Считайте, впервые.
— Город колоритный — и людьми, и бытом, и строениями. Помните
землепроходца Афанасия Никитина: "Бака, где огнь горит неугасимый"… Вот
хожу — всматриваюсь… Долго здесь пробудете?
— Пока не знаю, — Есенин взглянул на Чагина. — Если Петр Иваныч не
прогонит — поживу.
— Не торопитесь… Здесь есть что посмотреть…
Мимо, почти задевая, прогрохотала высокая колымага, наполненная
самодельным кирпичом… Прошли, громко разговаривая и размахивая руками,
трое нефтяников в старых замасленных комбинезонах, стуча по камням ботинками
— такими же, в каких был профессор. Их выдавали по ордерам в спецмагазинах.
— Будет время, заходите ко мне в мастерскую. Это рядом, Петр Иванович
знает.
И, простившись, Эрьзя быстро зашагал вниз по улице…
— Редкий талантище, — Чагин посмотрел вслед художнику. — Тут для Дома
Союзов горняков он делает скульптуры рабочих — диву даешься! Представляешь:
до революции в Азербайджане не было ни одного национального скульптора, не
вылеплено ни одной человеческой фигуры: ислам запрещал. И вот перед тобою -
как живой — рабочий-азербайджанец, скажем, тарталыдик. Знаешь, кто такой
тартальщик?
Есенин покачал головой.
— Это тот, кто добывает нефть с помощью специальных ведер. Нелегкое,
должен сказать, дело. Так вот, фигура: нефтяник за работой — тартанием…
Первая в мировой истории скульптура нефтяника-азербайджанца! Каково?
Впрочем, увидишь сам… Ты ж — старый знакомый…
Вскоре, проходя по Станиславской улице, Чагин предложил Есенину:
— Давай-ка заглянем к Степану Дмитриевичу. Его мастерская здесь, во
дворе института. Он и обитает тут же…
Уже войдя во двор, можно было определить: здесь живет скульптор — вдоль
стен дома на подставках возвышались человеческие фигуры в полный рост,
бюсты, головы из глины и еще какого-то неведомого материала.
Большая, с высокими потолками комната заставлена тумбами с начатыми
работами студентов, в глубине размещались произведения профессора -
скульптурные портреты Ленина, Маркса, Энгельса, фигуры рабочих-нефтяников.
— Хозяин дома? — крикнул Чагин.
— Дома, дома, — отозвался из-за перегородки Эрьзя и вышел, обтирая руки
небольшой мокрой тряпкой. — Прошу!
Есенин приблизился к скульптуре Ленина, обошел ее со всех сторон.
— Нелегко? — поэт посмотрел на скульптора.
— Весьма. Видел Владимира Ильича давно, еще в Париже. Впечатление он
произвел сильное — живой, серьезный, прямой, в споре — резкий… Но
познакомиться не довелось… Работаю по памяти… В Батуме не были?
— Нет, не был.
— Будете — посмотрите там мраморный бюст Ильича. Он в городском сквере
стоит. Правда, не все в нем получилось, как хотелось… Здесь начал новую
работу. Вот — Ленин на трибуне, отвечает на записки рабочих… Этот человек
давно меня занимает. Лет пять назад на Урале, под Екатеринбургом, дикую
скалу подыскал — вот, думаю, из чего соорудить памятник Ильичу! Очень жалею,
что не удалось…
Есенин понимающе кивал, от этого движения его мягкие, с желтоватым
оттенком волосы спадали на лоб, он изредка поправлял их рукою…
Остановившись у автопортрета скульптора, Есенин спросил Эрьзю:
— А вы с Коненковым не знакомы?
— С Сергеем Тимофеевичем? Ну как же, как же! С Московского училища
живописи. А вы его знаете?
— Знаю. Бывал у него на Красной Пресне, пели под гармошку.
— Да, гармонь он любил, — подтвердил Эрьзя.
Чагин, поотстав, задерживался около работ и, время от времени бросая
взгляд на беседующих, сожалел, что поблизости нет фотографа: снимок был бы
редчайшим…
Степан Дмитриевич Нефедов был старше Есенина на двадцать лет: он
родился в 1876 году, в Поволжье. Мордвин по национальности (псевдоним Эрьзя
— название одного из мордовских племен), будущий скульптор прошел тяжкую
школу жизни. По окончании училища живописи, ваяния и зодчества уехал в
Италию, тем самым избежав ареста за связь с революционно настроенными
студентами. Зарубежные выставки его работ сделали имя Эрьзи известным,
газеты писали о "русском Родене". После Октября Семен Дмитриевич, как и
многие художники, всем сердцем стремился "понять и почувствовать Россию в
годы высочайшего парения и чувственно показать направление ее полета в
будущее" (К. Федин). В 1918–1925 годах, живя на Урале, в Новороссийске, Батуме, Баку, он создал ряд памятников павшим борцам революции, скульптурные
портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Шота Руставели… Много труда Эрьзя
вложил в оформление Дома Союза горняков Азербайджана.
О дружбе Эрьзя и Есенина известно немного. Между тем их общение, мне
думается, было небесполезно для обоих, особенно для Есенина. Ведь тот и
другой смотрели на жизнь художническим взглядом, вместе с народом радовались
и печалились. Тот и другой думали о Ленине, ленинцах, старались найти пути
воплощения их образов в слове и камне. У них имелось немало общего, и они не
могли не тянуться друг к другу. Так оно и было.
С 1950 года до кончины скульптора (1959) с ним часто встречался Борис
Николаевич Полевой. На основе живых рассказов художника и разного рода
публикаций о нем писатель создал книгу "Эрьзя", выходившую несколькими
изданиями в Саранске и Москве. Небольшой объем книги не позволил осветить
некоторые темы, в том числе тему "Эрьзя и Есенин". Она-то и была затронута в
беседе автора этих строк с Борисом Николаевичем.
— Степан Дмитриевич, — рассказывал писатель, — всегда тепло говорил о
Сергее Есенине, его стихах. Помню, как при мне он не раз напевал за работой
строчки есенинского "Клена…", а однажды, неожиданно прервав напев, воскликнул: "Какой глубокий образ, этот клен! Судьба человека тут сокрыта, не меньше!" От начала до конца знал "Письмо к матери", читал его вслух.