Нет, царь Петр не дурак, как о нем болтал дьяк-крамольник. А вот со дня
смерти императора
Да на двести лет
Дуракам-царям
Прямо счету нет.
По свидетельству современников, кончина Петра вызвала в народе "вой,
крик, вопль слезный". "Конечно, — писал профессор В. Ключевский, "Курс
русской истории" которого Есенин изучал, — здесь была своя доля
стереотипных, церемониальных слез: так хоронили любого из московских царей".
Справедливости ради следует сказать, что "церемониальные слезы" бывали
не только при похоронах.
Во второй сцене пушкинского "Бориса Годунова" народ, собравшийся у
Новодевичьего монастыря, ждет, чем кончится "моление на царство" хитрого и
сильного властолюбца. Комедия царская рождает комедию народную:
Один
Все плачут,
Заплачем, брат, и мы.
Другой
Я силюсь, брат,
Да не могу.
Первый
Я также. Нет ли луку?
Потрем глаза.
Второй
Нет, я слюной помажу.
Пушкин в этой комической сцене, несомненно, использовал примечание Н.
Карамзина из "Истории государства Российского": "В одном хронографе сказано, что некоторые люди, боясь тогда не плакать, притворно мазали себе глаза
слюною".
Надо полагать, не без влияния этих источников — исторического и
художественного — появились в есенинской "Песне…" строки о похоронах царя
Петра:
И с того ль, что там
Всякий сволок был,
Кто всерьез рыдал,
А кто глаза слюнил.
Не далек был от истины крестьянин И. А. Стекачев, который сказал о
поэме: "Ладный и замечательный стих. В нем историческое чтение…"
5
По ночам мертвецы кричат царю Петру:
"Поблажал ты знать
Со министрами.
На крови для них
Город выстроил.
Но пускай за то
Знает каждый дом -
Мы придем еще,
Мы придем, придем!"
Тема мести царю и знати за страдания народные по-своему решалась и в
поэзии второй половины XIX века. В этом отношении интересно стихотворение
Полонского "Миазм" (1868).
Богатый дом близ Мойки. Всегда в нем было шумно, весело. Но вот стало
тихо: заболел и угас сын хозяйки. Рыдает у кровати мать: "дикие угрозы, богохульный гнев…" Вдруг появился "мужик косматый… сел на табурете и
босые ноги свесил на ковер". Хозяйка в ужасе. "Кто ты, — вопрошает. — Как
войти ты мог?"
"А сквозь щель, голубка! Ведь твое жилище
На моих костях,
Новый дом твой давит старое кладбище -
Наш отпетый прах.
Вызваны мы были при Петре Великом…
Как пришел указ -
Взвыли наши бабы, и ребята криком
Проводили нас…"
Оторванный от родного дома, мужик вместе с такими же, как он,
горемыками, начал здесь "лес валить дремучий, засыпать болота, сваи
колотить". Потом, простудившись, умер. Его-то тяжкий вздох и задушил
ребенка.
Так в один из петербургских домов пришло возмездие за жизни,
погубленные когда-то царем Петром…
Этот мотив Есенин как бы довел до логического завершения:
"Этот город наш,
Потому и тут
Только может жить
Лишь рабочий люд".
Автор "Песни о великом походе" хорошо знал стихи Якова Петровича
Полонского, своего земляка, покоящегося ныне в тихом уголке Рязанского
кремля, над Окою. Его "Песня цыганки" ("Мой костер в тумане светит…") была
одной из любимых песен Есенина.
6
Он все-таки пришел — долгожданный час. Через двести лет, но пришел.
Буря смела "сволочную знать". Не только Питер-град, выстроенный на костях
"трудового люда", — все страна стала принадлежать народу. Воля его -
непреклонна, радость — безмерна:
Веселись, душа
Молодецкая.
Нынче наша власть,
Власть Советская.
И гусляр наш, начав второй сказ, как бы преобразился. Будто сбросил он
с себя старинную скоморошью одежду и, накинув на плечи потрепанную
шинелишку, подался в Красную Армию. Защищать родную власть от врагов, что
решили вернуть былое, снова закабалить мужиков, опять посадить царя на трон.
Новое появилось и в речи певца. В ней зазвучала частушка, революционная
солдатская песня. "Походка стиха", как любил говорить Есенин, еще больше
оживилась, словам стало будто просторнее, от строк повеяло грозовыми
ветрами, дымом сражений…
В начале сказа — белый офицерик и красный матрос.
Офицерика,
Да голубчика
Прикокошили
Вчера в Губчека.
. . . .
Гаркнул "Яблочко"
Молодой матрос:
"Мы не так еще
Подотрем вам нос!"
"Вам" — войскам, идущим расправиться с Советской властью. "Вам" -
генералам, ставленникам остатков "сволочной знати": Врангелю и Деникину, Юденичу и Корнилову. Адмиралу Колчаку.
В отрывке из неоконченной поэмы "Гуляй-поле", напечатанном в том же
году, что и "Песнь о великом походе", поэт восклицал:
Немолчный топот, громкий стон.
Визжат тачанки и телеги.
Ужель я сплю и вижу сон,
Что с копьями со всех сторон
Нас окружают печенеги?
Окружали не печенеги. Окружали "волки ехидные", одержимые лютой
ненавистью к трудовому народу. И когда их сила порой одерживала верх, в
злобе неистовствовали:
"Ты, мужик, прохвост!
Сволочь, бестия!
Отплати-кось нам
За поместия.
Отплати за то,
Что ты вешал знать.
Эй, в кнуты их всех,
Растакую мать".
Два стана — две силы…
"Мы… подотрем вам нос", — вырвалось у матроса. "Мы" — трудовой люд, мужики, "крестьянские ребята, подросточки".
"Мы" — коммунисты, "люди в куртках кожаных", "кто за бедный люд жить и
сгибнуть рад…".
На их плечи сваливается беда за бедой: в бои вступают новые и новые
отряды белых, деревни опустошены, посевы выбиты дождями… Голод, разруха…
Но ничто не может поколебать их решимость отстоять волю, веками выстраданную
"мечту городов и сел…".
Там за степью гул,
Там за степью гром,
Каждый в битве защищает
Свой отцовский дом.
Сам певец-сказитель — не праздный наблюдатель этой кровавой борьбы. Он
в числе тех, которые "бьют Деникина, бьют Корнилова". Он с гордостью
говорит, что "с нами храбрый Ворошилов, удалой Буденный", что "напор от нас
все сильней, сильней". Его печалят неудачи красных солдат. С ликованием
рассказывает он об их победах:
На десятый день
Не сдержался враг…
И пошел чесать
По кустам в овраг.
Наши взад им: "Крой!"
Пушки бьют, палят…
Ай да славный люд!
Ай да Питер-град!
Сколько человеческого тепла в его словах, обращенных к спящим перед
боем красноармейцам:
Спи, корявый мой!
Спи, хороший мой!
Пусть вас золотом
Свет зари кропит.
С особой пристальностью певец вглядывается в лица "людей в куртках
кожаных". Это они, коммунисты, возглавили великий поход "нечесаной, немытой"
Руси к счастливой жизни. Они — совесть народа, душа революции. Они всегда
там, где труднее. Первыми бросаются в бой, первыми без страха встречаются со
смертью.
Заключительная часть "Песни…". День решающего сражения за Петроград.
"Дождевой крутень", ядерный свист… Красноармейцы слушают последнее слово
коммуниста:
"Братья, если здесь
Одолеют нас,
То октябрьский свет
Навсегда погас".
"Братья…" Родные по борьбе, по крови. Все — одна семья. Это не "брат"
в устах "молодого стрельца" из первого сказа: "Не кочурься, брат".
Враги не одолели. Комиссар погиб, но бой выигран. "Спите, храбрые, с
отзвучавшим ртом!" — скорбно произносит сказитель, видевший геройскую смерть
командира-большевика…
Как известно, образ коммуниста — "человека в кожаной куртке" — можно
встретить во многих произведениях нашей литературы двадцатых годов. Есенин
здесь не был первооткрывателем. Не преодолел он и традиционного схематизма
этого образа. Но уже то, что поэт увидел в большевиках мужественных
руководителей борьбы народа за осуществление его многовековых чаяний,
придает "Песне…" высокое идейное звучание.
"Стоит сравнить это произведение… с прежними кабацкими стихами того
же Есенина… чтобы понять тот огромный идеологический сдвиг, который
произошел в творчестве Есенина" — это было заявлено в редакционной статье
журнала "Октябрь" вскоре после публикации "Песни…".
7
Поэт Владимир Кириллов однажды спросил Есенина:
— Ты ценишь свои революционные произведения? Например, "Песнь о великом
походе" и другие?
— Да, конечно, — ответил Есенин, — это очень хорошие вещи, и они мне
нравятся.
Критики, заинтересованно следившие за есенинским творчеством, тепло
встретили поэму. "Песня…", — подчеркивал В. Красильников, — сдвиг к
революционным темам и выполнена местами необыкновенно сильно".
Кое-кто из литераторов не понял или не захотел понять замысла Есенина и
высокомерно отверг поэму, как что-то "мелкое, бледное и неубедительное".
Нашлись и такие, которые стали обвинять автора в лицемерии, приписывали
ему желание "примазаться к революции".
Есенину, автору стихотворения "Ленин", раздраженное брюзжание
доморощенных эстетов не было внове. Поэт знал его истоки, знал ему цену.
"Мы считаем, что пути современной русской литературы, — а стало быть, и
наши, — связаны с путями Советской, послеоктябрьской России", — говорилось в
письме от 9 мая 1924 года в Отдел печати ЦК РКП(б). Вместе с А. Толстым, Н.
Тихоновым, А. Чапыгиным, другими литераторами его подписал и Есенин.
"Песнь о великом походе" подтвердила, что фамилия поэта там оказалась
не случайно. "Песнь…", о которой когда-то в глухом сибирском селе, в
коммуне "Майское утро", было сказано бесхитростно и мудро: "За один этот
стих можно отблагодарить так же, как за многие. Дороже целых книг он. Весь