жизненную основу есенинских строк о вожде и народе.
Январь 1924 года. Вся страна в великом горе: умер Ленин.
"…Тяжело упала эта потеря на сыновнюю душу Сергея Есенина, -
вспоминал писатель Юрий Либединский. — Получив пропуск из "Правды", он
несколько часов простоял в Колонном зале, не сводя глаз с дорогого лица.
Вместе с народом, бесконечной вереницей идущим мимо гроба, переживал он горе
прощания".
О "траурном Есенине" тех горестных дней рассказывал мне Александр
Безыменский. Из нескольких фраз, оброненных тогда при случайной встрече с
Есениным, он запомнил одну — о том, что и "Рязань лапотная в карауле
стояла".
— Может, он сам стоял в почетном карауле, — высказал предположение
Безыменский.
Возможно, было и так. Но скорее всего, говоря о "Рязани лапотной в
карауле", Есенин имел в виду другое. Вероятнее всего, речь шла о факте, описанном в газете "Правда" за 1 февраля 1924 года. В заметке, озаглавленной
"Крестьянка в карауле", корреспондент писал, что на Красной площади в
почетном карауле у гроба Ильича стояла пожилых лет крестьянка в желтом
разодранном тулупе, в лаптях. После замены караула ее окружили старые
большевики и стали расспрашивать, как она попала в Москву, на площадь, к
гробу Ленина. Крестьянка оказалась жительницей глухой деревушки Рязанской
губернии. Когда мужики, ездившие в город, принесли тяжелую весть, женщина
продала свой последний скарб, собрала немного денег у односельчан и в
товарном вагоне приехала в Москву. Всю ночь стояла в очереди у Колонного
зала, накануне похорон, с вечера, — у Красной площади. После долгих просьб
ее пропустили вместе с другими крестьянами; к гробу, в почетный караул ее
провел — как она потом узнала — "всероссийский староста" Михаил Иванович
Калинин…
Так его, Есенина, родная Рязанщина на Красной площади, у гроба,
припорошенного январским снежком, оплакивала народного заступника, великого
друга и вождя трудового люда. Оплакивала слезами безвестной нишей
крестьянки, но уже обретшей веру в новую, лучшую долю. И эту веру дал ей
Ленин.
То, что крестьяне все больше убеждаются в правоте ленинского дела, поэт
замечал и во время поездок в родные места.
Одна из таких поездок состоялась незадолго до начала работы над поэмой
"Анна Снегина", летом 1924 года. По возвращении в Москву Есенин, рассказывая
Юрию Либединскому о жизни деревни, привел фразу своего отца: Советская
власть для крестьян "очень подходящая, вполне даже подходящая…". И после
прибавил: "Ты знаешь, чтобы из него такие слова вывернуть, большое дело надо
было сделать. А все Ленин! Знал, какое слово надо сказать деревне, чтобы она
сдвинулась. Что за сила в нем, а?.."
На этот свой вопрос поэт ответил в отрывке из неоконченной поэмы
"Гуляй-поле":
Он мощным словом
Повел нас всех к истокам новым.
Он нам сказал: "Чтоб кончить муки,
Берите все в рабочьи руки.
Для вас спасенья больше нет -
Как ваша власть и ваш Совет".
. . . . . . . .
И мы пошли под визг метели,
Куда глаза его глядели:
Пошли туда, где видел он
Освобожденье всех племен…
Так мысли Ленина стали мыслями миллионов тружеников полей и заводов,
объединили массы в могучем революционном порыве.
В траурные январские дни Есенин всем сердцем почувствовал, сколь
глубока народная скорбь по любимому вождю. Он видел и то, как сплотила она
трудящихся в их непреклонной воле довести дело Ильича до победного конца. Об
этом говорили суровые, мужественные лица рабочих и крестьян, пришедших
проститься с Лениным. Об этом были их слова, рожденные в глубинах души
человеческой.
В том же номере "Правды" за 1 февраля 1924 года Есенин мог прочитать
одно из многочисленных сообщений с мест о собраниях в память В. И. Ленина.
"Все мы, как один, — заявили крестьяне деревни Массаны Черниговской
губернии, — считаем себя ленинцами и будем продолжать работу друга всех
трудящихся".
"Считаем себя ленинцами…" — с такими словами народ проводил в
последний путь своего Ильича. С такими словами рабочие и крестьяне пошли
дальше по пути, намеченному великим вождем. И потому Ленин — это
революционный народ, прокладывающий дороги в будущее.
"Он — вы…"
А. М. Горький сказал в Большом театре 31 мая 1928 года, обращаясь к
собравшимся в зале представителям партийных, советских, профессиональных
организаций, трудящихся столицы:
"Дорогие товарищи, на Красной площади лежит Владимир Ильич Ленин. Здесь
сидит коллективный Ленин. Этот Ленин должен как-то углубиться, он должен
создать много Лениных, таких огромных, таких великих, таких настоящих,
массовых, громадных Лениных. Должен создать, — вот что я вам скажу,
товарищи…
Вы достойны высокой оценки… Это вам говорит не художник и не
литератор, вам говорит простой рабочий русский человек".
И сегодня новая историческая общность людей — советский народ — по
праву несет в своем могучем сердце высокое и благородное имя — Ленин.
Имя, которое запечатлено на многих страницах поэтических книг, в том
числе — есенинских.
9
Возница. Мельник. Мельничиха. Прон Оглоблин. Его брат Лабутя. Анна
Снегина. Старая помещица. Наконец, поэт Сергей, от чьего имени ведется
повествование…
Целая галерея людей, характеров, один на другой не похожих. Иной и
появится-то ненадолго, скажет несколько слов и не вернется больше на
страницы поэмы. Но его уже не забудешь: стоит перед глазами как живой.
Мельник. Этакий кряжистый — еще в силе — старик. Обнимет — "заревет и
медведь". Умеет ладить и с помещицами (десять лет их знает!), и с
крестьянами. Расторопен — не по годам — в делах. От мужика записку гостю
принесет, позаботится о помещицах, оставшихся без земли и усадьбы, не
поленится письмо послать давнишнему другу в Питер… В радости — подвижен,
суетлив; не в пример Прону "не может связать двух слов". Не забыть его
любимых: "Сергуха! За милую душу!.."
Мельничиха. Ворчлива, но с доброй душой. И говорит-то не по-женски
сурово, зло: "Их надо б в тюрьму за тюрьмой", "гнусь". Всеми корнями — в
старом укладе. Опора жизни — царь-батюшка. Прогнали его — все рухнуло:
"Пропала Расея, пропала…
Погибла кормилица Русь…"
Это "сквозь кашель, глухо" — "Расея…"
Лабутя, брат Прона. Болтун, "хвальбишка и дьявольский трус".
…Голосом хриплым и пьяным
Тянул, заходя в кабак:
"Прославленному под Ляояном
Ссудите на четвертак…"
Именно — "тянул". Иначе слово "прославленному" не произнесешь.
И как по-иному заговорит Лабутя, выдавая себя за некоего
ветерана-революционера, будто полжизни проведшего в Нерчинске и Турухане:
"Да, братец!
Мы горе видали,
Но нас не запугивал страх…"
Вот он, как на ладони, — "мужик, что твой пятый туз". Нагрянут
деникинцы, учинят расправу. Прона расстреляют, а Лабутя и тут не сплошает:
отсидится в соломе. И уже не медали зазвенят в его словах — орден, красный
орден. "Такие всегда на примете…"
Старая помещица. В поэме она — "дебелая грустная дама" — произносит
всего несколько слов. За ними — самообладание, трезвость, сухость,
жестокость.
"Рыдай — не рыдай, — не помога…
Теперь он холодный труп…" -
"утешает" она дочь, получившую весть о гибели мужа. И дальше:
"Там кто-то стучит у порога.
Припудрись…
Пойду отопру. "
Смерть, горе, но все равно: "припудрись"…
"Давненько я вас не видала.
Теперь из ребяческих лет
Я важная дама стала, -
А вы — знаменитый поэт", -
говорит Анна при первой встрече с Сергеем. Она и в самом деле внешне
выглядит светской дамой. Белое платье, шаль, перчатки (летом — перчатки!).
"Красивый и чувственный рот". Движенья изящны: "лебедя выгнув рукой", "тело
ее тугое немного качнулось назад". Думая о "хуторском разоре", опускает свой
взор "печально и странно". В словах — небрежность.
Дочь помещицы, жена офицера…
"Я важная дама… Вы — знаменитый поэт". Это было приглашение к
разговору на равных. Такого разговора не получилось.
Во время последней встречи она признается Сергею о своей "преступной
страсти".
"Конечно,
До этой осени
Я знала б счастливую быль…
Потом бы меня вы бросили,
Как выпитую бутыль…
Поэтому было не надо…
Ни встреч… ни вобще продолжать…
Тем более с старыми взглядами
Могла я обидеть мать".
Анна говорит так, будто поэт пытался сблизиться с нею. Но ведь этого не
было! Их разъединяют не только и не столько годы, но что-то большее.
Несовместимы их социальные положения. Помещица, владелица земли и
демократически настроенный поэт, водящий дружбу с мужиками, — что может быть
между ними общего, кроме воспоминаний о далеких встречах?
Из Лондона она напишет Сергею:
"Дорога моя ясна…
Но вы мне по-прежнему милы,
Как родина и как весна".
"Как родина…" Это, конечно, не Советская Россия, просто — Россия: родная, тихая усадьба, палисад с жасмином, береза и ель в синей заволоке,
калитка… Без бунтующих мужиков, без новой власти, разрушившей все старое,
привычное, милое…
Без всего того, что поэт воспринял как неотвратимую и справедливую кару
"прохвостам и дармоедам…".
10
Поэт Сергей тоже не из криушан. "Воспитан ты был кулаком", — говорят
ему мужики, -
Но все ж мы тебя не порочим.
Ты — свойский, мужицкий, наш.
Бахвалишься славой не очень
И сердце свое не продашь.
Бывал ты к нам зорким и рьяным,
Себя вынимал на испод…"
Он действительно их. Как и мужикам, ему война "всю душу изъела". Как и