заметила: "Мать зазнобно написала…"
"Зазнобно…" Лучше не скажешь.
"Ответ" на материнское письмо чистосердечен и прям, поэт говорит как на
духу. Его волнуют разноречивые чувства. "Сволочь-вьюга" рождает ощущение
одиночества, тоски. Скорбь о весне — "революции великой", всепланетной -
переходит в уверенность, что скоро "она придет, желанная пора!". И поэт
тогда откликнется на зов матери, вернется домой…
Так мотивы личные переплетаются с мотивами общественными, гражданскими.
"Тебе куплю платок…" и "Когда пальнуть придется по планете…" — разные
струи единого душевного потока.
И нельзя не согласиться с Николаем Рыленковым, сказавшим, что "Письмо к
матери" и "Ответ" стоят в одном ряду с лучшими образцами гражданской лирики.
Как-то в один из его приездов в Москву мы заговорили о стихах Ярослава
Смелякова. Николай Иванович оживился:
— Помните, как он написал о матери:
Я не знаю, отличья какие,
не умею я вас разделять:
ты одна у меня, как Россия,
милосердная русская мать.
Это слово протяжно и кратко
произносят на весях родных
и младенцы в некрепких кроватках,
и солдаты в могилах своих. -
Хорошо ведь, верно? Чутье на слово-то какое: "милосердная", "протяжно и
кратко", "в некрепких кроватках"… Это — непридуманное…
— У вас тоже о матери — непридуманное: "Я рук не знал нежнее и добрей,
чем жесткие мозолистые руки".
— Ну, что у меня, — он махнул рукой и добавил, улыбаясь: — "И погромче
нас были витии…" — Помолчав, продолжал: — Некрасов да Есенин — вот великие
певцы Матери. Бывало, дойду в "Рыцаре на час" до строчек: "Я кручину мою
многолетнюю на родимую грудь изолью…", подкатит к горлу комок — не
продохнуть… А Есенин! Он ведь перед матерью, как перед родиной, на колени
вставал: "Ты одна мне помощь и отрада…" Она для него — воплощение совести, чистоты душевной. Говорим о гуманизме Есенина… В стихах о матери — вот он
где сильнее всего проявился…
Потом, в разговоре, снова вернулся к Есенину и, прочитав строфу из
"Письма от матери", сказал:
— Ведь изнутри все высвечивает, изнутри… Надо ж так в материнскую
душу влезть…
И долго протирал стекла очков большим цветастым платком, лежавшим до
того на столе, рядом с книгой и распечатанной пачкой "Беломора"…
3
Видели ли вы,
Как бежит по степям,
В туманах озерных кроясь,
Железной ноздрей храпя,
На лапах чугунных поезд?
А за ним
По большой траве,
Как на празднике отчаянных гонок,
Тонкие ноги закидывая к голове,
Скачет красногривый жеребенок?
Это — из "Сорокоуста", написанного в 1920 году, в один из самых
драматических периодов в жизни Есенина. Железная, бездушная сила и живое,
родное, милое, что, как тогда поэту казалось, обречено на неминуемую гибель.
Образы незабываемые. Откуда они пришли в стихотворение?
В письме Есенина, помеченном тем же годом, можно прочитать: "Ехали мы
от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что
же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребенок. Так
скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его.
Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его
поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень
много. Конь стальной победил коня живого".
В той поездке с Есениным был Анатолий Мариенгоф.
При встрече в 1957 году я спросил его:
— А цвета гривы у жеребенка не помните?
— Как не помню: красный, — не задумываясь, ответил Мариенгоф. — Сергей
и здесь остался верен своему правилу, как он однажды сказал: "Растить образ
из быта", то есть из жизни. Он и о кошках не придумал, знаете?
О кошках я знал.
Еще мальчишкой, случайно заполучив на ночь растрепанный томик Есенина,
я впервые прочитал одно из стихотворений с посвящением: "Сестре Шуре". Оно
сразу легло на сердце, но начальные строки показались странными.
"Ну, хорошо, — рассуждал я, — кошек на свете в самом деле много. Но
неужели поэт и его сестра однажды пытались их считать?"
Оказывается, пытались.
Александра Александровна позже рассказывала:
— Ехали мы на извозчике, и нам то и дело попадались кошки. Я сказала
Сергею, что столько их никогда не видела. Он рассмеялся и говорит: "Давай
считать…" Как заметит — вскакивает с сиденья: "Вон, вон, еще одна!" А на
следующий день прочитал стихи "Ах, как много на свете кошек…".
"…Его жизнь была его поэзией, его поэзия была его жизнь" — эти слова
Тургенева о Гёте можно без натяжки соотнести с Есениным.
Все рождалось из увиденного, пережитого… И потому ему были не по душе
подражатели и верхогляды. "Ни одного собственного образа! — отозвался поэт о
стихах кого-то из них. — Он сам еще не пережил того, о чем с чужих слов
говорит".
Прочитав есенинскую строку: "…рыжая кобыла выдергивала плугом
корнеплод", можно не сомневаться, что и в действительности кобыла была
рыжей, а не дымчатой или, скажем, серой в яблоках. "Вынул я кольцо у
попугая…" — значит, был с ним такой случай, был попугай и кольцо было.
Если, обращаясь к собаке знаменитого артиста, поэт называет ее Джимом,
наверняка она носила такую кличку.
"Каждая строчка его говорит о чем-то конкретном, имевшем место в его
жизни. Все — вплоть до имен, которые он называет, вплоть до предметов" — это
свидетельствует Софья Виноградская, писательница, которая была знакома с
Есениным и хорошо знала его быт, взаимоотношения с различными людьми.
Источник поэзии — жизнь.
"Все мои стихотворения… вызваны действительностью и глубоко в ней
коренятся" — это высказывание Гёте Есенин мог бы повторить, не изменив в нем
ни слова.
Из произведений Есенина нам известно, как в разные годы он выглядел
("желтоволосый, с голубыми глазами" или "худощавый и низкорослый"), как
одевался ("шапку из кошки на лоб нахлобучив" или "в цилиндре и лакированных
башмаках"), как ходил ("легкая походка" или "иду, головою свесясь"), где
бывал ("нынче вот в Баку" или "стою я на Тверском бульваре"), с кем дружил
("Поэты Грузии! Я ныне вспомнил вас" или "в стихию промыслов нас посвящает
Чагин"), как звали его отца ("Какой счастливый Александр Есенин!..").
Так — деталь за деталью, штрих за штрихом — и возникает образ поэта во
всей жизненной реальности. Не абстрактный "лирический герой", а конкретный
живой человек. Его видишь: вот он идет, кому-то приветливо машет рукой; вон
он беседует с другом, гладит собаку; приехав в родительский дом, сбрасывает
ботинки, греется у лежанки.
— …Все они думают так: вот — рифма, вот — образ, и дело в шляпе:
мастер, — говорил Есенин о стихотворцах-ремесленниках. — Черта лысого -
мастер… А ты сумей улыбнуться в стихе, шляпу снять, сесть; вот тогда ты -
мастер!
Сам он умел не только "улыбнуться в стихе…".
В лирике Есенина запечатлены "диалектика души" поэта, его художническое
восприятие многообразия изменяющегося мира."…Нет ни одного мотива его
стихов, который не был бы мотивом его жизни, — утверждает мемуарист, — и
наоборот, в жизни его не было ничего, что не было бы так или иначе отражено
в его стихах".
Он не преувеличивал, считая свои стихи достовернейшей автобиографией.
Слова он черпал из своего сердца. А сердце его тысячами незримых нитей было
связано со многим из того, что вобрали в себя беспредельно огромные понятия
— жизнь, эпоха…
Он рассказал о времени через себя.
Он рассказал о себе через время.
4
В один из дней 1925 года с Есениным встретился Качалов. "Меня поразила
его молодость, — рассказывал друг поэта. — Когда он молча и, мне показалось,
застенчиво подал мне руку, он выглядел почти мальчиком, ну, юношей лет
двадцати". Есенин начал читать стихи. Качалов видел "прекрасное лицо: спокойное (без гримас, без напряжения, без аффектации, без мертвой
монотонности поэтов), спокойное лицо, но в то же время живое, отражающее все
чувства, которые льются из стихов…".
О том же годе вспоминает писатель Никитин: "Встреча, как всегда,
началась стихами. Я не узнавал темного, мутного лица Сережи, разрывались
слова, падала и уносилась в сторону мысль, и по темному лицу бродила не
белокурая, а подбитая улыбка".
Так пей же, грудь моя,
Весну!
Волнуйся новыми
Стихами! -
вырывается у поэта, когда он чувствует прилив новых сил, когда он — "товарищ
бодрым и веселым".
И безысходная тоска сжимает его сердце в минуты душевного упадка,
подавленного настроения:
В ушах могильный
Стук лопат
С рыданьем дальних
Колоколен.
Но и в такие моменты ему чужда и надрывная слезливость, и мировая
скорбь. "Что случилось? Что со мною сталось?" — спрашивает себя поэт
бесхитростно и откровенно.
И с той же обезоруживающей прямотой, лишенной митинговой крикливости и
наигранного пафоса, он восклицает: "…Так хочется и мне, задрав штаны, бежать за комсомолом".
Новое властно влекло к себе, звало "постигнуть в каждом миге Коммуной
вздыбленную Русь". И поэт откликался на этот зов стихами о Ленине, "Песней о
великом походе", "Анной Снегиной", "Балладой о двадцати шести",
"Стансами"…
От чистого сердца он говорил:
Равнодушен я стал к лачугам,
И очажный огонь мне не мил,
Даже яблонь весеннюю вьюгу
Я за бедность полей разлюбил.
Мне теперь по душе иное…
И в чахоточном свете луны
Через каменное и стальное
Вижу мощь я родной стороны.
Можно было думать, что жизненные позиции поэта определились. Желание