Вместе со свежестью в комнату прилетали звуки. То далекий и потому таинственный сигнал горнистов «Слушайте все!», то бравурный, приглушенный расстоянием марш — оркестр приступил к своим занятиям на Центральной площади. Тимох слушал эти звуки и грустил еще крепче.
Нет, мечты у него были умеренными, почти обыкновенными. Он желал, чтобы дело, которым начал заниматься, всегда интересовало его. Чтоб на старших курсах и после, когда станет работать на заводе или в конструкторском бюро, идеи бы там носились в воздухе и некоторые из них принадлежали ему. Он мечтал о верном друге, о хорошей простой семье и опасался, что не заслужит их… Разве было во всем этом что-либо необыкновенное? Нет, конечно. А вот Лёдя, как думалось ему, грезила об особой, высокой любви, и если чего боялась — так это остаться посредственностью, не проявить себя в большом. Юрий, конечно, тоже был недостоин ее. Болтая о личной независимости, он и представления не имел о подлинной, внутренней свободе — она просто не существует для него. И все же, наперекор этому, со стороны могло казаться: в нем что-то есть… Потому надеяться на свой успех было легкомысленно. Лёдя любила Юрку и, очевидно, робела перед ним, Тимохом. Девушку пугала его взрослость, серьезный, мужской подход ко всему. Встречаясь с ним, она смущается и всегда ищет спасения в том, что выдает себя за беззаботную хохотушку, которая может быть запанибрата с любым.
Однако, воспользовавшись давнишним приглашением, Тимох однажды в воскресенье все-таки зашел к Шарупичам. Лёдя, наверное, занималась, ибо, открывая дверь, держала в руке книгу. Увидев его, отшатнулась, но потом поправила волосы, засмеялась и, здороваясь, по-ребячьи, с размаху ударила по его ладони.
— Заходи, — пригласила она, — наши мужчины снова что-то изобретают. Может, поможешь…
Все были дома. Евген с отцом что-то чертили на листе ватмана. Арина шила на машинке у окна.
На Тимоха дохнуло семейным уютом, теплом, чем-то очень нужным. Это разбередило душу. И, несмотря на предложение Шарупича что-то высчитать, Тимоху показалось — его присутствие в тягость Лёде. Чтобы скрыть свое замешательство, он курил папиросу за папиросой и ушел, накурившись до одури.
А Юрий? Перед ним было как-то стыдно, и Тимох сам себе сдавался никчемным. Еще бы — он изменяет другу пусть не прочной, но все же дружбе, лелеет надежду отбить — какое позорное слово! — у Юрия Лёдю. Отбить!.. Правда, отношения между Юрием и Лёдей, кроме всего, какие-то странные, им недостает жизненной силы. Но разве это меняет суть дела?..
С новой силой потянуло к прежним товарищам, в бригаду. Мерещилось: там откроется такое, после чего все непременно прояснится. Рыжий Виктор Смагарович даже снился, грозил пальцем, упрекал: «Забыл! А обещал ведь! Не совестно? Поэтому-то судьба и наказывает тебя…»
Выбрав с трудом время, Тимох собрался и двинул на стройку к ребятам. Они возводили дом на Комаровской площади, и их было легко найти. Волнуясь и приглядываясь ко всему, как новичок, он минул территорию стройки, по шатким сходням поднялся на леса. Дыхание ветра, что казалось тут ядренее, чем на земле, растрогало Тимоха. Чтобы успокоиться и взять себя в руки, он стал смотреть на площадь.
Отсюда, сверху, она выглядела почти незнакомой. Ее расширяли и, по сути, делали заново. Вокруг возвышались здания в строительных лесах. Там-сям у подножия их лепились деревянные домишки с седловатыми крышами и щербатыми трубами. Снятую с проспекта трамвайную линию переносили на Логойский тракт. На разрытой, в траншеях, площади она обрывалась, упираясь в почерневшую, кособокую хату. Халупу уже разбирали. Двери и окна были вынуты, и трамвайная линия подходила впритык как раз к дверному проему.
Обратив внимание на это смешное диво, Тимох повеселел. Но, когда к нему подбежал возбужденный Смагарович и, вытерев рукавом губы, поцеловал, в груди опять захолонуло.
— Как живешь? — глядя влажными глазами на друга и удивляясь, как мог так долго не видеть его, спросил он, способный пока на эти два слова.
— Нормально! — радостно толкнул его в грудь Виктор. — Бодро, как говорят, идем ко дну. Мы, браток, все теперь сами делаем — и фундамент закладываем, и дом под заселение сдаем… Да что мы! Тимка, дорогой, ты же интеллигентом стал. Разве ты был когда-нибудь каменщиком? Посмотри на себя!
Виктор не скрывал, что завидует, шибко рад встрече, и толкая Тимоха то в грудь, то в плечо, никак не мог овладеть собой. Потом они, как встарь, обнялись и пошли по настилу вдоль стены, которая была им по колени.
— Эй, товарищи строители, перекур! — обвестия Смагарович. — Тима в гости пришел!..
Их окружили парни, девушки. Тимох с удивлением заметил — знакомых почти не было. Бросилось в глаза, что девчат на стройке поприбавилось и что выглядят они немного иначе: лучше одеты, более сдержанны.
— Позволь, Витя, я поработаю, — смущенно попросил он. — Честное пионерское, соскучился. Хорошо у вас тут! Только давай вместе, как прежде…
С волнением, которого не чувствовал даже в ремесленном училище, Тимох взял кельму, любовно повертел ее в руках и подошел к приготовленному кирпичу и ящику с раствором.
— Начнем, что ль?..
Быстро, одним взмахом кельмы, он разровнял сизый раствор, поданный на стену Виктором, взял кирпич, красивым движением бросил его обок к примурованному уже, пристукнул рукояткой и уверенно повел верстовой ряд. Чувствуя, как растут знакомая хмельная сила и то, что называют счастьем, он отдался работе. Тревоги, смятение — всё как бы отвалилось от него, остались только работа и Виктор подле.
— А ты, кажись, не забыл еще, как стены кладут,— хвалил тот, но до Тимоха вряд ли доходили его слова.
Вскоре солнце зашло. Город стал погружаться в сумерки. Лишь высоко в небе, оставляя длинный гофрированный след, летел реактивный самолет, залитый невидимым солнцем. Наконец исчез и он. Но похожий уже на вытянутое облако след его еще долго освещали и багрянили солнечные лучи.
2
Встретился Тимох с Лёдей на первомайской демонстрации. Случайно. Колонна Политехнического института прошла мимо трибуны на Центральной площади одной из первых. И Тимоху, когда некоторые студенты на улице Янки Купалы стали расходиться, удалось миновать милицейские посты и вернуться назад к площади. Стоя на тротуаре, он глазел на бесконечный людской поток, над которым колыхались портреты, цветы, знамена, плыли разноцветные шары. Вдоль тротуара, за липами, вытянулась шеренга солдат.
Колонну автозаводцев Тимох узнал издалека — по макету сорокатонного самосвала. Когда колонна приблизилась, из нее выбежали две девушки и бросились к тротуару: им, видимо, тоже хотелось хоть немного побыть зрителями — посмотреть на демонстрацию со стороны. Бежали они, как дети, держа друг друга за руки и пригибаясь. Однако солдаты их остановили. Завязалась веселая перепалка. Солдаты, зубоскаля, убеждали девушек вернуться обратно, а те отсмеивались и старались прошмыгнуть сквозь шеренгу.
— Ну, что вам стоит? — просила Лёдя, кокетливо играя глазами и веря в успех.— Мы постоим вот тут, и все.
— А если все побегут, что будет?
— Мы ведь только вдвоем, ха-ха! Возле вас и останемся. Вот вам крест!..
Тимох наблюдал такое почти каждый праздник: люди знали, что их просьбы тщетны, но все-таки, на что-то надеясь, просили, уговаривали. Он хотел было вмешаться, но смех и настойчивость девушек сами сделали свое — их пропустили.
Прихорашиваясь, они остановились под голой липой и стали смотреть на демонстрантов. И пока проходили автозаводцы, Лёдя с подругой, похожей на татарочку, приветственно махали им, как с трибуны.
Тимох заметил в колонне Сосновского, Шарупича и, подождав, пока они пройдут, подошел к девушкам. При виде его Лёдя встрепенулась, стрельнула взглядом в подружку.
— Знакомьтесь, — веселее, чем подсказывали обстоятельства, предложила она и перешла за черноглазую подругу.
— Кира…
— Можно с вами постоять?
— На здоровье!
— Хорошо, когда вокруг много народу. Знамена, гомон. Правда?
— Еще бы,— по-мальчишески кивнула Кира.— Хлеба и зрелищ! Здорово кто-то высказался за людей. Вы посмотрите только! Честное комсомольское, мы обеднели бы, отними у нас салюты и демонстрации. Только лень вставать рано, — засмеялась Лёдя.
— Ну, ну, не рисуйся. Сама ведь недавно говорила, что приятно. Чувствуешь что-то такое замечательное, что… не знаю, как и сказать.
— Я понимаю,— согласился Тимох. — Хорошо быть среди людей. А подумаешь, сколько они перенесли в войну, просто служить им хочется…
Позавчера, когда они со Смагаровичем остались одни, тот горячо принялся рассказывать про свою бригаду. «Ребята что надо. Золото — ребята! — Так называл он и девушек.— Я за них на все пойду. Пусть только обидит кто…»
Виктор морщил усыпанный золотисто-коричневыми веснушками нос, помогал словам руками и, чтобы передать свои чувства, заглядывал в глаза Тимоху, требуя этим, чтоб и тот смотрел на него. Когда же Тимох, подкупленный добротой друга, рассказал о Лёде, рыжий друг расстроился. «Кто его знает, — признался он, помолчав. — Не знаю, Тима. Она, конечно, не чья-нибудь собственность. Но и человеку нужно делать так, чтобы хорошо было не одному ему…»
— Смотрите, смотрите! — воскликнула Лёдя. Она хотела показать пальцем, но спохватилась и вскинула ладонь лодочкой.
Над колоннами взлетали голуби — белые, краснокрылые, желтохвостые. Испуганные многолюдием, шумом, музыкой, они — даже выгнули спинки — устремились ввысь и, поднявшись над домами, по привычке, сделали круг. А колонны всё шли и шли.
Наконец показались бело-голубые стяги — на площадь вступили ряды физкультурников, замыкавшие шествие. Шагали они широко, мужественно размахивая руками. Тимох не видел военного парада, и слаженный шаг физкультурников после демонстрантов показался ему каким-то окрыленным. Он и себя почувствовал более сильным, ловким. «Вот и буду служить ей»,— решил он, думая о Лёде, и сказал:
— Правда, разные встречаются люди… Чего уж благороднее, как забота о человеке? А что получается? Из некоторых и это делает себялюбивых прыщей. Сами еще палец о палец не ударили, а воображать начинают — все уготовано для их милости. А главное, принимая это уготованное, еще кисло кривятся, привередничают.