— Ты понял, что тебе посоветовали? — с угрозой спросил он.— Ну, валяй отсюда! И как можно скорей, не оглядываясь.
— Я уйду… уйду… — жалко скривился Севка, и губы его задрожали. — Но отдайте тогда мою девушку!.. Она же моя!..
Евген силой повернул его, взял под мышки и, подталкивая, стал сводить по лестнице. А Севка, упирался, пробовал вырваться и с пьяным отчаянием просил, чтобы отдали ему Раю.
5
Юрий узнал об этом от Лёди.
Сначала он не придал значения происшедшему. Ему показалось, что Лёдя взялась рассказывать о Севке только для того, чтобы, поразив необычным сообщением, отвлечь его внимание от встречи с Тимохом на демонстрации. Тем более, что и сам он иногда пользовался таким же приемом, когда нужно было, чтобы мать забыла о его проступке.
Насторожившись, желая уличить ее, он впился в Лёдины глаза.
— Почему ты говоришь об этом, будто радуешься?
Лёдя недоуменно поджала губы. Но ревность не позволила ему быть справедливым.
— Как тебя понимать? Ты что, сочувствуешь Райке? Так?
— Я не за нее, я против него… — сказала Лёдя обиженно.— Столько вчера думала о тебе…
— После того как гуляла с Тимкой? Молчала бы лучше. Противно это. И твоя Рая, и твой Кашин — все, все!
— Какой ты трудный! А в конце концов, с кем хочу, с тем и гуляю. Я имею право собой распоряжаться.
Вскипев, он наговорил ей диких, нелепых слов и ушел, не проводив до дому. И получилось так, что позже Юрий вылил на Севку не только свое возмущение, а и свою ревность. Вспомнилась и драка на пустыре, которая, безусловно, была подстроена Севкой, хотя тот приходил назавтра проведать, посочувствовать. Вспомнились насмешки, его высокомерное, пренебрежительное отношение. Сделалось стыдно, что сносил это, побаивался Севкиного пакостного нахальства, искал его расположения, признавал за вожака и даже начал отращивать, как и он, космы.
Страдая от разлада с Лёдей, Юрий целую ночь придумывал самую невероятную кару себе и Севке. Представляя случившееся на лестничной площадке, он подменял Раю Лёдей и скрипел зубами.
Пришел он в институт желтый, с больной головой. С Тимохом не поздоровался и сразу стал искать Женю Жук. Нашел ее в конце коридора — она сидела на подоконнике открытого окна и просматривала конспекты. Волнуясь, принялся рассказывать о ЧП. Женя Жук, избранная недавно комсоргом группы, научилась в таких случаях молчать и слушать. Но тут Юрина возбужденность передалась ей, и, соскочив с подоконника, она, перебивая его, ваговорила сама.
— От Кашина можно всего ждать. У него нет чувства ответственности. Он хочет больше, чем может, и поэтому хулиганит.
Поразил ее и сам Юрий. Обычно мягкотелый, редко загоравшийся, он весь трепетал. На курносом носу выступил пот. Руки, сжатые в кулаки, были полны решимости, и Женя добавила более резко:
— Кашин — эгоист. Его нужно держать в ежовых рукавицах.
— Мало!.. — разгневанно крикнул Юрий. Его давно надо прогнать из института!..
Женя Жук промолчала, взглянула на ручные часы и потянула его за собой.
— Куда ты?
— С Тимкой и Васиным нужно посоветоваться.
— А это для чего? И тут без них не обойдешься?
— Нет…
Насупившись, Юрий остановился. Женя отпустила его и побежала в аудиторию.
— Тима говорит, чтобы мы в комитет шли. Его мнение такое, что с Кашиным пора кончать, — сообщила она, вернувшись, и снова схватила Юрия за рукав.
В комитете, где всегда толпились студенты, за письменным столом сидел один секретарь — усталый, в роговых очках. Он что-то быстро писал, морщил лоб и неохотно положил на чернильный прибор ручку.
— Ну, что у тебя, Жук? Срочное?
Выслушав довольно путаный ее рассказ, поправил очки и застучал пальцами по краю стола, выбивая дробь.
Юрий обратил внимание на его длинные, уверенные пальцы, какие бывают у везучих способных людей. Но горячность не остывала. Наоборот, шевельнулась неприязнь — чего он тянет? Неужели не ясно? Юрий переступил с ноги на ногу и тоже положил руку на стол.
— Хочешь что-нибудь предложить? — жмуря светлые холодноватые глаза, глянул на него секретарь. — Давай.
Это было неожиданно.
— Тогда вот что пока порешим, — видя, что Юрий молчит, сказал он невозмутимо и пристукнул ладонями по подлокотникам кресла. — Проведете комсомольское собрание. Обсудите. Я позвоню на факультет, оттуда тоже кто-нибудь придет. Поможет. А сообщение пусть сделает он,— Секретарь пальцем показал на Юрия, и очки его блеснули. — Кому, кому, а распущенным пижонам поблажку давать нечего. Вот таким путем. А теперь насчет тебя, Жук. Из факультетского бюро жаловались: задерживаешь сведения об успеваемости. Форму получила? Сдай! Да, еще…
Разговорившись, он окончательно сбросил с себя отрешенность и перестал поглядывать на недописанную бумажку. Лицо у него оживилось, стало подвижным.
— Вот что, товарищи… Обсуждение персонального дела свяжите с борьбой за учебу. Пижонство — враг, и вообще… Как у Кашина с успеваемостью? Так и следовало ожидать. У нас уже в порядке вещей стало: не выдали ватмана — чертежи не делают. Купить и не подумают. Привыкли на всем готовеньком. А по-моему, если бы купил ватман, то и чертил бы старательнее. Тут диалектика. Дармовщинка да опека портят людей. Вот таким путем…
От разговора в комитете у Юрия осталось противоречивое впечатление. До этого он не сталкивался с секретарем, хоть и видел его в президиумах, слышал, как выступал. Тот не возбуждал в нем особых мыслей: хлопочет, что-то делает, и пускай — так заведено и, наверное, необходимо. А чтобы его деятельность влияла на твою судьбу, была прямо связана с ней — этого Юрий не предполагал и даже не допускал.
Теперь же слова секретаря заставили его задуматься. Юрий почувствовал свою зависимость. Да и в словах секретаря была правда. Особенно про готовенькое. Дай стипендию, общежитие, обеспечь учебниками, чертежной бумагой, доской. Физкультурникам дай спортивную форму, хористам — костюмы для выступлений. И институт дает, обеспечивает. А студенты? Они делают одолжение — учатся, занимаются спортом, поют. Даже свои комнаты в общежитии не убирают — есть технички. И естественно — радость, какую тебе подносят на блюдечке (Юрий знал это по себе),— не радость, а манная каша. Она, правда, сладенькая, но быстро приедается. Вот и ищут остренького, как Севка, воображая, что они пуп земли, что всё должно вертеться вокруг них…
В то же время секретарь комитета показался удручающе скучным. Он не возмутился, не загорелся, как ожидал Юрий, а просто вынес резолюцию — умную, дельную, но резолюцию. Он принял их, а не встретил. И Юрий не знал, пошел бы он — если б это зависело от него — в другой раз в комитет с жалобой или нет.
Собрание началось сразу после лекции. Преподаватель вышел, все остались на своих местах, только те, что сидели на передних рядах, перемахнули на задние.
— Опять? — рассердилась Женя Жук. — Давайте ближе!
Но ее не послушались.
Юрий видел: одни возбуждены, другие безразличны, третьи ждут начала со скучной досадой. Сердце у него забилось сильнее, и трудно стало держать в порядке приготовленные мысли. Даже выветрились хлесткие словечки, которыми собирался козырять.
Когда Тимох дал ему слово, Юрий почувствовал: сохнет язык. Нет, сейчас он не боялся мести Севки и его приятелей. Его не пугало и то, что жизнь после этого обязательно усложнится. Он выполнял поручение. И, захваченный борьбой, бросался в нее, не задумываясь, уже безусловно веря в правду того, что говорил секретарь. Но рядом, как представитель факультетского бюро, сидел Евген Шарупич. Поссорившись с Лёдей, Юрий видел и в нем своего обидчика. Значит, перед Юрием стояла не одна задача…
Домой на трамвае довелось ехать вместе с Евгеном. Сначала в вагоне было тесно, но мало-помалу, и особенно у тракторного завода, многие вышли.
Проехали мимо отгороженного от тротуара штакетом молодого соснового бора, в котором были разбиты аллеи. В вагоне стало светлей, дохнуло запахом смолы-живицы.
Евген пересел к Юрию и, глядя в окно, сказал:
— Сообщение ты сделал неплохое. Но почему обижаешь мою сестру?
— Я? — взъерошился Юрий, полный еще впечатлений от собрания и влюбленный в себя от успеха.
— А кто же? Она проплакала вчера весь вечер.
— Что-то не больно верится.
— Как видишь… Впрочем, не мое дело вмешиваться в ваши отношения. Но я старший. Видишь ли, ей зараз, как никогда, поддержка нужна. Тебя вот переведут из кандидатов — и на четыре года все вперед ясно. А ей? Она и сейчас еще ничего для себя не решила… Вот ты говорил про готовенькое. Но это одна сторона. У нас каждый уверен, что все равно своего добьется. И правильно! Безработных рук нет, возможности есть. Глаза и разбегаются. Но ведь идти к заветной цели, когда она выбрана, можно и мыкаясь. А кому это надо? Жизнь у человека одна. Ту часть, которую потратишь на обходные пути, не вернешь. Так разве простительно кого-нибудь бросать на перепутье?
Сказанное Евгеном поразило Юрия, тем более, что оно напоминало разговор в комитете. Содрогаясь спиной, но одновременно чувствуя, как поднимается, мутит душу ревность, он все же согласился:
— Верно, конечно… — хоть самому хотелось раскричаться и обвинять, обвинять: друзей, мол, не бросают на перепутье — это правильно, но не лучше, когда и изменяют им!..
6
До экзаменационной сессии оставался чуть ли не месяц, а институт уже начал ею жить. О сессии напоминали многотиражка, сатирическая газета-плакат «Оса», «молнии», карикатуры. Критиковали «хвостатых» студентов, давали советы, как лучше организовать свое время. Комсомольские группы слушали отчеты комсомольцев, кафедры проверяли выполнение учебных планов, готовились к очередной страде. Даже вахтерши в общежитиях сделались сговорчивее и не так безжалостно выпроваживали посторонних после одиннадцати часов.
В комнате Тимоха электричество горело до зари. Чертили, читали, подчеркивали головоломные абзацы в учебниках, хотя это и было запрещено, спорили, выписывали на шпаргалки формулы. А их была тьма!