Если ферма будет падать, то без пояса хоть оттолкнешься от нее. Объяснили это «Джиге», а он тогда взял с нас подписку, что мы ознакомлены с техникой безопасности. Вот гад! Однако, в общем, не унываем.
Извини, что так задержался с письмом. О ходе дальнейших военных действий обещаю докладывать более систематически.. .»
Дождь постепенно стихал. Еще падали крупные капли, а в разрыве туч уже блеснуло солнце. Вокруг посветлело, заискрилось. Юрий, торопясь, окончил письмо, подписался: «Ю. Юркевич» — и выглянул из палатки. После сумерек, что минуту назад обнимали окрестность, обилие света и само солнце, которое, оказывается, стояло над головой в зените, показались неожиданными. Улыбнувшись, Юрий крикнул об этом ребятам.
Сняв тапочки и закасав штаны, все бросились к складу. Было скользко, ноги по щиколотку вязли в глине. Юрий поскользнулся, чуть не упал. С испачканными, будто в перчатках, руками прибежал к складу и беспричинно рассмеялся. На душе почему-то стало празднично. Когда начали расходиться по своим местам, неуверенно, с надеждой попросил:
— Ты, Тима, позволь мне сегодня попробовать…
Тимох испытующе посмотрел на него.
— Полезай, осторожно только. И вниз не смотри, покуда не привыкнешь.
Все было, как всегда. Но Юрий с замирающим сердцем заметил, как натужно кряхтит подъемник и вот-вот, потеряв равновесие, клюнет носом.
Почти не дыша, Юрий полез по стойке вверх. Руки дрожали, удары сердца отдавались в висках. Но волнение было приятно щекочущим, азартным. Хотелось, чтобы оно не проходило, так легко и счастливо дышалось.
Поймав конец фермы, Юрий подтянул его к стойке, придерживая, вставил в верхние отверстия болт и стал завинчивать гайку. И по мере того, как крепла связь стойки и фермы, крепло и росло Юрино упорство.
Вторую половинку фермы к противоположной стойке должен был привинчивать Васин. Когда подняли и ее, он спокойно, будто работал на земле, взялся за дело. Это дало возможность отдохнуть. Юрий перевел дыхание, незаметно расшнуровал футболку, подставил потную грудь ветру. Потом снял футболку совсем. Тугой ветер обнял его и немного остудил. Но оставалось самое главное — скрепить обе половинки фермы на коньке крыши. Чувствуя, как вибрируют переплеты, Юрий полез на конек, желая и боясь посмотреть вниз. Половинку фермы, по которой он взбирался, качало, как калитку на ветру, хотелось зажмуриться, прильнуть к железной рейке, переждать, но он лез и лез всё выше, зная, что за ним следят ребята.
Когда же Юрий наконец спустился на землю, стал на дрожащие, странно ослабевшие ноги и посмотрел на ферму, которую только что установил, сердце у него зашлось от удовольствия. «Кончим работу — отправлю письмо и пойду отдохну возле сушилки,— подумал он, судорожно глотая слюну.— Эх, Лёдю бы сюда! Пускай посмотрела бы…»
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Вера не находила себе места: минуло с месяц, а вестей от Юрия не было. Правда, сын не любил писать письма, но должна же быть у него совесть! И, полнясь тревогой, она не знала, что и думать. По ночам Вере снились кошмарные сны. С Юрой обязательно случалось что-то страшное. То он погибал во время каких-то обвалов и неживой, искалеченный, летел вместе с камнями в черную прорву, то умирал у Веры на коленях в убогой грязной избе без потолка, с дырявой крышей. Когда же Татьяна Тимофеевна по секрету сообщила ей, что ходят слухи, будто какой-то поезд со студентами-целинниками потерпел под Златоустом крушение, Вера чуть не сошла с ума. Не дождавшись, пока муж приедет обедать, она помчалась в институт.
Там шли приемные экзамены. Во дворе, в коридорах сновали озабоченные юноши, девушки. Толпились возле окон, что-то обсуждали, спорили. Склонившись над тетрадками, сидели перед аудиториями, ерзая на стульях, заглядывали в замочные скважины. Вера была здесь впервые и растерялась. Куда идти, к кому обратиться? Все, у кого она спрашивала, отрешенно пожимали плечами — им было не до нее, хватало своих забот. Равнодушие оскорбляло Веру, девушки и юноши казались черствыми, непонятными. Мысли снова обращались к сыну: а понимает ли она его? Знает ли, чем он живет? Да и живет ли?..
Едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, Вера побрела по коридору, надеясь, что увидит хоть какую-нибудь спасительную табличку.
В комитете комсомола деловитый, но видимо истомленный вот такими посещениями, юноша в роговых очках заверил ее, что причин для паники нет, и дал адрес Юрия.
— Вы сегодня, кстати, не первая,— сказал он, посматривая под обшлаг на часы.— Быстро это у нас разносится. Хотя многие знают, что слухи — вранье, если не больше…
Недовольная всем на свете, Вера подошла к своему коттеджу и чуть не столкнулась возле калитки с Лёдей Шарупич. На девушке было новое с золотистым отливом муаровое платье, которое шло к ее русой косе, видимо, нарочно перекинутой через плечо на грудь. «Вырядилась перед тем, как идти сюда,— догадалась Вера, враз заметив всё, и оглядела девушку с ног до головы.— Чего ей нужно? И так тошно!»
— День добрый,— тихо поздоровалась Лёдя.
Вера Антоновна не ответила, но остановилась.
— Юра прислал мне письмо,— с трудом произнесла Лёдя, потупясь.
— Юрик? Письмо? — вспыхнула Вера Антоновна, сама замечая, как краснеют лицо, шея, грудь.
— Он просит, чтобы я передала вам, что у него все в порядке.
— Передала? А при чей тут, собственно, вы?
— Мы по-прежнему дружим с Юрой…
— Не понимаю.
— Тогда лучше спросите у него самого, когда приедет…
— Я знаю, у кого и что мне спрашивать. Откуда это у вас? Где вы научились так разговаривать со старшими? Неужели в школе? Распустились совершенно!..
Ревность и обида толкали Беру Антоновну на ссору. Ненавистной стала эта стройная, со вкусом одетая девушка — ее лицо, на котором сквозь смущение начала проступать упрямая гордость, ее вызывающая русая коса. Если бы Лёдя растерялась и выглядела беднее, Вера Антоновна, возможно, сейчас отнеслась бы к ней не так враждебно. Теперь же злили сама Лёдина выдержка, ее желание быть равной.
Лёдю тоже подмывало повернуться, рывком откинуть косу за спину и уйти. Но перед нею стояла не просто ослепленная неприязнью эгоистка, а мать Юрия — женщина, которая тоже любила его и желала ему добра.
— Он просит, если можно,— пересилила себя Лёдя,— выслать ему ботинки. У меня как раз нет денег, а то я сама купила бы в магазине.
— Этого еще не хватало!
— Почему?
— Не расписались ли вы уже? Сейчас всего можно ждать, Однако, где ваша девичья скромность?
Неожиданно даже для нее самой из глаз Лёди брызнули слезы. Она торопливо достала из-за обшлага носовой платок, но не вытерла глаза, а лишь дотронулась до них и, словно не узнавая, посмотрела на Веру Антоновну.
— Вы… вы любите только одну себя! — судорожно перевела Лёдя дыхание.— Да, да. Не Юру, а себя!..
Вера Антоновна, выпрямилась, жеманно открыла певучую калитку и с силой захлопнула ее за собой, втайне надеясь, что калитка заденет Лёдю.
Из открытого окна послышались старательно разыгрываемые гаммы. Кто-то — Соня или Леночка — сел за пианино и с подозрительным увлечением, нараспев, взялся отсчитывать такты:
— Раз-и, два-и, три-и…
Чтобы подучить девочек музыке, Сосновские в этом году раньше, чем обычно, переехали с дачи, и Вера часами просиживала с ними за инструментом. Уходя в институт, она приказывала дочерям заниматься самостоятельно. Но девочки, наверное, только увидев мать возле калитки, спохватились и вспомнили про ее наказ.
Проникаясь новыми, домашними заботами, Вера вошла в коридор. Соня с Леночкой встретили ее, заегозили, уцепились за руки и защебетали каждая о своем.
— Играли? — спросила Вера, снимая перчатки, шляпу и с грустью рассматривая посеревшее лицо в зеркало.
— А как же, мамочка! — дружно, не моргнув глазом, подтвердили девочки.
Она по привычке обошла комнаты, усадила за пианино Леночку и села рядом. Дочка играла плохо, сбивалась, но Вера, вспомнив, как смотрела на нее Лёдя и что наговорила ей, не могла уже следить за игрой. «Паршивка! — поносила она девушку.— Еще дерзать осмеливается! Вот времена!..»
Как всегда, поздно вечером приехал с завода Сосновский. Вымыв руки, прошел в гостиную и, поцеловав жену в лоб, взялся было за газеты. Но не выдержал. Бросив «Звязду» на круглый стол, он, как в качалке, откинулся на спинку кресла и с удовольствием погладил подлокотники.
— А все-таки, Веруся, у тебя муж не дурак и не такой уже безнадежный дипломат. Клянусь! Не мытьем так катаньем, но поелику возможно добивается своего. Сегодня получили окончательное решение: тяжелые машины от нас забирают — отпочковывается новый завод. Прицепы и автотягачи также к черту, в Могилев! Ты понимаешь?
— Нет.
— Это и есть настоящая спе-ци-а-ли-за-ция, паче того — счастье!
— С ума сошел! — не отвела глаза от нот Вера.
С неприсущей ему живостью Сосновский встал и подошел к пианино. Ликуя, обнял жену, но та освободилась от объятий и, сердито склонив голову, поглядела на него снизу вверх. Это не смутило Сосвовского. Он обнял Веру снова и с шутовским рассыпчатым смешком поцеловал в губы. Леночка перестала играть. Она привыкла к подобному проявлению отцовского чувства — когда он вот так загорался — и знала, что в подобных случаях лучше всего посидеть молча; переждать вспышку, ибо иначе отец может рассердиться и накричать. Знала и Вера.
— Это очень важно, Макс? — сдалась она, запасаясь терпением.
— Исключительно.
— Имеет отношение к тебе?
— Поднимай выше!.. Ты представляешь, что было? Многие возвращались, по существу, к натуральному хозяйству. На ЗИЛе — ты понимаешь, на ЗИЛе! — кое-кто мечтал задуть свою домну. Догадываешься, для чего? Чтобы ни от кого не зависеть, быть удельным князьком. А ведь это — оковы для техники! И если б можно было освободиться от разных скобяных изделий, которыми загружают нас Госплан и Совнархоз, было бы вообще великолепно.
— Дочь Шарупича приходила,— дождавшись, когда он замолчал, сообщила Вера.