— Ай, Юрочка! — на этот раз восхищенно удивилась Соня.
— Все похудели, стали тонкими-звонкими. А последнюю ночь, как дикари, веселились. Принесли со стройки досок, ведро солярки. Разложили костер. Сожгли все старые носки, ботинки, рубахи. Вот иллюминация была! На большой. Потом надули камеру от мяча, облили соляркой подожгли и давай играть в футбол… Мирово получилось!
— Ты хоть скучал о нас? — спросила Вера и прикусила губу.
— Скучал, известно…
Он проспал до вечера следующего дня. Когда же стало темнеть, вскочил, как по команде, быстро оделся, побрился, перекусил и хлопнул дверью.
С Лёдей они договорились встретиться возле универмага. Юрия несло словно ветром. Задыхаясь, он прибежал на условленное место и сначала даже не увидел Лёдю. А когда увидел, остолбенел: девушка ждала его с Тимохом и, заметив, торопливо засеменила навстречу.
— Ты опоздал,— пожурила она.— Мы хотели уже уходить.
— Как ты встретилась с ним? — шепотом спросил Юрий.
— Тима был у нас. Я попросила, чтобы он проводил меня.
Она не делала из этого секрета и произнесла это нарочно громко, чтобы слышал Тимох. Вообще, ее, видно, забавляла ревность Юрия, а еще больше то, что Тимох сразу как-то сник. Девушки часто безразличны к переживаниям третьего лишнего. Подчас им нравится, что из-за них страдают. А Лёдя, казалось, даже радовалась всему этому.
— Нам, Тима, направо,— став рядом с Юрием, показала она на заводской парк.— Заходи завтра. Евген, наверное, будет дома.
Что-то радостное поднялось у Юрия в груди, но тут же опало. Ему вдруг сделалось неловко перед Тимохом за свою победу, за свое счастье, за Лёдину вызывающую прямоту. И, не подозревая, что это великодушие победителя, которое оскорбляет не меньше, чем Лёдина прямота, он предложил:
— А может, пойдешь с нами? Идем.
Лёдя удивленно вскинула на него глаза. Поправила берет и приготовилась идти одна.
— Извини… — запнулся Юрий, протягивая Тимоху руку.
— Дурак,— ответил тот и едва не бросился прочь.
Они следили за ним, покамест он не затерялся среди прохожих, а когда его не стало видно, неожиданно для себя рассмеялись. Смеялись они не над Тимохом, не над донкихотством Юрия, а просто от радости, от огромного, как мир, обретенного счастья.
— Мне очень не хватало тебя там,— признался Юрий, довольный собой.— Пойдем отсюда. Видишь, так и следят,— кивнул он на одетые с иголочки манекены в витрине универмага.— Я скучал, Лёдя! Очень скучал. А тут, как назло, журавли. Летят и летят, как у нас, косяками… И перекати-поле. Вокруг все побурело, а оно катится, неведомо куда и зачем. Поверишь, мы видели даже нечто похожее на северное сияние. Как на краю света…
Юрий вспомнил, о чем рассказывал дома, и почти дословно принялся повторять все сначала. Ему самому понравился этот рассказ, особенно, как пасовались зажженным мячом, и он несколько раз повторил: «Облили камеру соляркой, зажгли и, пока не лопнула, играли в футбол. Сила! Но тебя не было…»
Им хотелось побыть одним, а всюду гуляли люди. Были они в парке — сидели в беседках, на лавочках, прогуливались по аллеям и просто меж сосен. Наконец Юрию с Лёдей повезло: в далеком углу они нашли свободную скамейку. Но и там не было покойно, и каждый раз, когда кто-нибудь проходил мимо, они боялись, что к ним подсядут.
Над головой тихо шумели сосны. Временами они поскрипывали, как в лесу. До улицы отсюда было ближе, чем до завода. За темными стволами сосен была видна двойная цепь электрических фонарей, мелькали автомашины. Но завод ощущался, пожалуй, сильнее. Его дыхание смешивалось с запахом нагретой за день сосновой коры, смолы-живицы. Долетал сюда и его гул, подземный, неутихающий.
Лёдя не перебивала Юрия, хотя подмывало поделиться и своим.
— Хорошо, что мы помирились тогда, на товарной,— улучила она момент, когда Юрий немного успокоился.— А то неизвестно, чем бы все кончилось. И без этого нелегко, а тут ссора…
— Разве я знал?
— А так я все время о тебе думала. И работая, и сдавая экзамены, и когда впервые на лекцию пришла. Кира дуется, а я смеюсь. Очень уж хочется счастливой быть. Понимаешь? Я же теперь, Юра, как-никак формовщица. Студентка и формовщица. Это не очень просто, не думай! Как сначала было? Стою у машины и об одном забочусь — хоть бы работала как нужно. Не поверишь — упрашивала ее в мыслях, молила. Загадывала про себя: будет что-нибудь этак, а не так — значит хорошо, нет — значит закапризничает она или что-то испортится. А сейчас знаю: не я к ней приставлена, а она ко мне. Ты думаешь, что это просто? Да?
Лёдя не жаловалась, а пыталась объяснить, что пережила, хотела, чтобы Юрий понял и посочувствовал ей. Она тянулась к нему, ждала его ласки.
Не совсем понимая Лёдю, но улавливая ее порыв, Юрий привлек девушку к себе. Желая как можно ближе ощутить ее, он то склонял голову и припадал щекой к Лёдиной груди, то, как слепой, искал ее губы. А она, полная доброты и любви, как совсем взрослая женщина, ерошила его волосы и позволяла обнимать и целовать себя.
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
Через несколько лет автогородок соединится с Минском. Железная дорога, пересекающая Могилевское шоссе — главную улицу поселка, наверное, пройдет под ней или поднимется на виадук. Многоэтажные дома скроют холмистое поле, хвойный лесок, складские постройки, и простор не будет врываться сюда. Но и тогда, став заводским районом города, этот уголок сохранит свой облик и своеобразие.
Уже сейчас в нем такие же, как в центре, бульвары, липовые аллеи и электрические фонари, такие же магазины и праздничные витрины в них, парикмахерские, ателье, сберегательные кассы со знакомыми зелеными вывесками. Так же звенит и сыплет голубые искры трамвай, ходят кремовые, с синими полосами троллейбусы, на остановках ждут их люди, которые никак не привыкнут стоять вдоль тротуара. Пусть! Но его своеобразие, неповторимость поддерживает и всегда будет поддерживать завод. Его гул, дыхание будут ощущаться и завтра и через десять лет. Всему-всему здесь он будет навязывать свой ритм и определять часы пик.
Улицы — это не только дома, деревья, асфальт, а и люди. Присмотритесь, как прогуливается заводская молодежь по бульварам, как автозаводцы переходят улицу, отдыхают в сквере, как покупают в ларьках папиросы, пьют газированную воду — всё это они делают по-своему, немного развязно, с достоинством, с верой в себя. Тяжело определить это словом. Но, скорее всего, своеобразие этого уголка Минска таится в простоте, естественности его быта, в зависимости его от завода.
Верно, за это — родное, заводское — и любил Петро Димин автогородок. Здесь дышалось и ходилось как-то вольнее, легче было быть самим собой. Здесь заметнее кипела жизнь, видно было, куда она стремится и какой скоро станет.
Когда Димин проходил по знакомым улицам, им часто обуревало раздумье. Не так уж давно тут был неоглядный, глухой бор. Сюда из города ездили за грибами, ягодами. Поближе к Минску стояли три знаменитые корчмы. Память о них еще жива и теперь.
Во время ярмарок и в базарные дни, особенно зимой, из окрестных сел в город тянулись обозы. Везли свиней, масло, мёд, муку, яйца. Жалея лошадей, мужики вышагивали рядом с возами, курили, щелкали кнутами, надрывно понукали: «Ны-ы!» Обратно возвращались уже налегке по две-три подводы. Останавливались возле какой-нибудь корчмы, грелись, на радостях или с неудачи выпивали и в сумерках трогали дальше. В бору трезвели от страха, озираясь по сторонам, нещадно гнали лошадей: он имел худую славу. И не один завсегдатай корчмы сложил тут голову, не один кудрявый от пота конек трусцой прибегал в свое село без хозяина, с телегой или санями, залитыми кровью.
От бора, как напоминание, остался только сосновый парк да кое-где на бульварах неожиданные, потерявшие на приволье стройность, с усохшими сучьями сосны…
Однако навек обжито только то, где умирают и родятся люди. Предысторию завода почали партизаны и молодежь, слетевшаяся сюда по призыву комсомола. История же завода, как сдавалось Димину, началась с другого — с первой свадьбы в общежитии автогородка, с первых родин потомственного автозаводца. И если быть справедливым, то в анналы истории нужно занести не только день, когда из заводских ворот вышел его первенец, но и эти дни. Ибо люди и творцы истории и сама история.
Предшествующая жизнь не сделала Димина чувствительным. Даже треволнения Доры, ее сложные отношения с прошлым как-то проходили мимо него. Но когда Димин думал о том, что пережили и свершили автозаводцы, сердце его смягчалось. Хотелось служить им, делать всё, чтобы каждый день у них был лучше прожитого, чтобы сами они становились лучшими. Особенно теперь, когда они с такой силой потянулись к новому.
Вчера газеты опубликовали сообщения о Пленуме Центрального Комитета и тезисы доклада на будущем съезде. Раздел «Развитие социалистической промышленности» Димин прочитал залпом. Возникла потребность поделиться мыслями с другими, послушать. Он позвонил председателю завкома, Сосновскому и долго разговаривал с ними, читая в трубку целые абзацы. Те разделяли его настроение, но, как казалось, больше говорили о стране, о ее месте в мире и мало о людях, которые должны были выполнять планы. В тезисах же, по мысли Димина, это было главным. Потому так и думалось о заводе, городке, автозаводцах.
Димин подходил уже к парткому, когда его догнал лимузин главного инженера.
— Приветствую! — выйдя из машины, поздоровался Сосновский.— Ты к себе, Петро Семеныч? Спешишь?
Димину взаправду нужно было в партком, но потянуло поговорить, и они двинулись вслед за машиной.
— Что скажешь? А? — спросил Димин, с любопытством наблюдая за Сосновским.
— Изрядно… А главное, задача ясна… И если не хотим, чтобы били, придется снова крутиться.
— Ну, будут бить или нет — это третья статья. Только бы свое выполнить.
— Все-таки… Любят еще некоторые упражняться на других.
— У словаков на этот счет крылатые слова есть. Врагов не бойся! Сколько их — не считай! Или еще: борясь — ищи, нашел — отстаивай.