Вошел он в столовую переодетый, расчесывая гребешком мокрые волосы.
— Добрый вечер,— поздоровался, чувствуя желание пошутить.— Всё заседаем, товарищи? В полном составе, известно.
— Заседаем,— ответил Прокоп, взъерошив волосы.
— Мы, дядька Михал, почин рабочих депо Москва-Сортировочная обсуждаем,— вскочила Кира.— Тоже думаем, как жить и работать дальше…
Она смотрела на Михала, но обращалась ко всем, готовая наброситься на любого, кто возразит ей.
— Вот и Трохим дает слово учиться, хотя у него и так дел по горло.
— Конечно, не столько, как у тебя на всем готовеньком,— похвалился Дубовик.
— Главное, безусловно, чтобы делать все лучше, и завтра лучше, чем сегодня,— сказал Прокоп, игнорируя перепалку.— А ты садись, Кируха, садись, пожалуйста.
— Боже мой! — подавила вздох Арина.
Кира подбежала к ней, поднялась на цыпочки и обвила за шею.
— Посмотрите, как все будет отлично, тетечка!
— Известно, будет,— согласилась Арина и поднесла к глазам уголок платка.
— Не надо, тетечка…
— Я вчера, Ледок, твою бывшую напарницу по подвалу встретила,— неожиданно начала Арина.— Все равно как подменили ее. «Спасибо,— говорит,— всем. Времени будто летом прибыло. А нам, хозяйкам, ох как кстати это. Уроки у детишек и то проверять могу. Мне бы квартиру зараз только…» Говорит, а у самой слезы от радости.
Лёдя не отозвалась и на этот раз. Михал подошел к ней и, сев рядом, обнял спинку стула.
— А ты что молчишь, дочка?
Она будто опомнилась.
— По-моему, тятя, самым трудным для нас будет преодолевать свои слабости…
— Верно! — обрадовалась, как открытию, Кира.— Именно слабости!
— Ну, преодолевайте, преодолевайте,— пошутил Михал и позвал Арину: — Пойдем, мать, про охоту расскажу. Я ведь нынче зайца видел и упустил…
Чтобы не мешать своим присутствием, они пошли в другую комнату и, разговаривая вполголоса, долго еще прислушивались, как спорила и шумела в столовой молодежь. «Да-а, слабости…» — сокрушенно думал Михал, перебирая в памяти события прошедшего дня.
3
— Доченька наша родная!.. Неужто правда? И Димин хвалил? Всех?
— Говорят, хвалил, мать.
— Ай-яй!
— А что тут такого? Одна из самых дружных бригад на заводе. И выступили первыми. Так что гордись!
— Не верится как-то.
— Верится, верится!
— Но в газете других назвали.
— Значит, есть лучше, мать…
Но в этом Михал и сам был не ахти уверен. Присутствовать на заседании парткома, где обсуждался почин комсомольцев, ему не довелось — ездил на новый автозавод, в Жодино, делиться опытом. О том, что говорили и решили на заседании, слышал от других.
— Покажи все-таки газету,— попросил он и, взяв у Арины многотиражку, стал читать передовую.
Литейный цех и бригада Прокопа Свирина в статье не упоминались. Когда что-либо неприятное тебе признаешь сам, по своей воле, и когда на это тебе указывают со стороны, — разные вещи. Михалу, только что сказавшему Арине: «Значит, есть лучшие», вдруг стало тоже досадно. «Как это могло получиться?» — с недоумением подумал он. Во время поездки Михал немного простыл, побаливал зуб, и это увеличивало раздражение, заставляло что-то предпринять.
— Я в партком, мать, схожу. Разузнаю как следует,— сказал он и, недовольно кряхтя, стал одеваться.
— Ступай, ступай, Миша!..
У Димина был Кашин. Увидев Михала, он замолчал, закинул ногу на ногу и закивал ею. Шарупич догадался: Кашин не хочет при нем вести разговор, но спокойно сел куда показал глазами Димин.
— Мы беседуем о соревновании, Михале,— объяснил он, заставляя этим продолжать разговор и Кашина. — Никита Никитич считает, что уже сейчас формовочный участок смело можно называть коллективом коммунистического труда. Как по-твоему?
— Формовщики возьмут обязательство хоть сегодня,— не дал высказаться Михалу Кашин.— А там, немного погодя, объявим и цех. Пускай люди проявляют инициативу. Не нам ее сдерживать.
— А Комлик? Ягодка? — спросил Михал.— Неужто и этот иждивенец и хулиган будет в коллективе коммунистического труда?
Лицо у Кашина осталось безразличным. Рассматривая свои пальцы, он ответил:
— Комлик, например, по-моему, ничем не хуже Шарупича. Вот так-то… А Ягодку и еще нескольких я сам собирался, Петро Семенович, перевести на другой участок. Вы правы: теперь самое важное — поднять людей, доказать пример.
Кашин, как всегда, выкручивался на ходу, и это оскорбляло. Коробили и его казенные слова, тон, кашинское равнодушие к тому, за что он так упрямо стоял.
— Прости, Петро,— не выдержал Михал,— но я скажу ему здесь, у тебя, пару слов по-рабочему. Во всяком случае спрошу. Нехай ответит: кому нужны эти махинации и парады?
— Это — политика, а не махинации.
— Вот и беда, что некоторые так политику понимают. Раз, дескать, между государствами кое-что дозволено,— дозволено и промеж людей. Потому дипломатничай, комбинируй. А ради кого? Страна ведь и есть эти самые люди… Неужто вы думаете, они пользы своей совсем но видят и с ними надо как с детишками обходиться?
— Подожди,— остановил его Димин.— Не туда у вас спор клонится. Давайте спокойнее, и о начатом деле.
— Но он ведь надумал опошлить и это дело.
Кашин хлопнул ладонями по коленкам, качнулся, встал и, подойдя к столу, протянул Димину руку.
— Вот этого я снова не ждал от тебя, Михале,— упрекнул Димин и, когда Кашин вышел, засмеялся.— Признайся лучше: ты же сам воевать за литейный пожаловал? Обижают, мол, обходят. Так?
Соглашаться не хотелось: мешало возбуждение. Да было и что-то обидное в желании Димина примирить непримиримое.
— Знаешь, что такое Кашин? — возмутился Михал.— Теперь как божий свет ясно — обух! Он же взаправду верит одному себе, а остальных подозревает черт знает в чем. Даже борьбу за план своим оружием сделал. И о людях, небось, вспоминает только, когда выгадать что-то намыслил. Мы у него вместо разменной монеты или пешек. Нужно платить — расплачивается, нужно наступать — в наступление бросает.
— Ну, ты того… Всё это тоже от чего-то зависит…
— Что правда, то правда: зависело, конечно,— поправил его Михал.— Но сейчас-то не зависит!
Взяв предложенный Диминым протокол последнего заседания, Михал просмотрел его и опять заволновался.
— А это почему? — показал он на одну из страниц.— Нехай, допустим, бригада Свирина не дотянула. А за что ребят из цеха тяжелых машин отклонили? Они же лучше тех, которым доверили зачинать движение! Я знаю их — молодцом!
— Верно, выдающиеся хлопцы!
— Так в чем дело? Также, поди, с начальником цеха не поладили, а?
Димин встал из-за стола, подошел к Михалу и сел возле. В глазах у него запрыгали знакомые чертики, и он прикрыл ладонью Михалову руку, лежавшую на колене.
— Нет, брат, не потому. Цех тяжелых машин, ты же знаешь, мы в Жодино передаем. А вместе с цехом и сборщиков.
— Ну и что?
— А то, что полковое знамя всегда в полку должно быть.
— Помаленьку учишься убеждать.
— Рад стараться. Только, к сожалению, своих домашних пока не умею…
— Да, трудное это дело.
4
Опасаясь, что в Прокоповой бригаде могут все понять по-своему, Михал назавтра, перед сменой, направился в формовочное отделение. Бозле машин никого не оказалось. Удивленный, он пошел по участку — с ребятами позарез нужно было поговорить.
Нашел их Михал в конторке начальника участка — в небольшой комнатушке на втором этаже, куда вела грязная железная лестница. Там было жарко, душно, гудел вентилятор, и на всем лежала пыль — сухая, но жирная. Трохим Дубовик, Кира, Лёдя и Прокоп получали мыло. Бригадир расписывался в ведомости и балагурил с сердитой, надутой дивчиной:
— Опять начатые куски? Проверь, Трохим!
— Что значит опять? — приняла за чистую монету его слова девушка.
— Значит, не в первый раз.
— Ну вас! Следующий!
— А следующий — снова я…
За другим столом, на котором лежали потрепанные книги учета, печально сидел Алексеев и медленно листал одну из них. Но видно было, что мысли механика совсем о другом и его не интересуют никакие записи.
Пришло в голову: если Алексеева не оторвать от этого занятия, он может сидеть и листать книгу без конца. «Не сладко, поди, живется,— подумал Михал.— А кто виноват? Не может поставить себя — всё на побегушках, на побегушках. Провалился с царь-барабаном и свял. Да оно и правда — ни детей, ни друзей, ни настоящей работы…»
— Погоди,— бросил Михал Прокопу, видя, что тот собирается уходить.
Прокоп остановился, перекинул с ладони на ладонь сверток с мылом.
— Не обиделись? Нет? Только начистоту.
— Что вы, дядька!
В его ответе, энергичном, брошенном с ходу, в том, что он сразу догадался, о чем речь, было многое: значит, в бригаде уже обсудили случившееся и пришли к согласию.
Собрался уходить и Алексеев. Поднялся вяло, тяжело, будто преодолевая боль, и первые шаги сделал прихрамывая — пересидел ноги.
— Не захворал ли, механик? — посочувствовал Михал, которому стало жаль Алексеева — правда, больше потому, что вспомнился Кашин.
— Спасибо, покуда здоров.
— За что же спасибо?
— Ну как же!.. За то, что поинтересовался. Иногда приятно, когда человек интересуется тобой. Не часто это бывает…
Они вышли из конторки, стали спускаться по лестнице.
— А эдоровье, Шарупич, если по правде признаться, донашиваю, как и волосы,— сказал вдруг Алексеев, которому явно захотелось покалякать.— Видишь, на голове, как у ребенка, один пух остался.
— Да, годы идут!
— Идут… А что сделано? Ничего, считай. А, кажись, научился и искать, и находить, и сноровку приобрел. Только бы работать…
— А кто ж не дает?
— Тяжело своего добиваться. Да, видно, и поздно уже, дрожжи не те. Хочется тихо дожить, чтобы в покое оставили.
Алексеев заколебался, посмотрел по сторонам и стал прощаться.
— По-моему, тебе отдохнуть стоит, подлечиться,— посоветовал Михал и, чтобы задержать его, не сразу подал руку.— Буду в завкоме — надеюсь, найдем выход. Есть же свой дом отдыха, и санаторий есть.