Всполошившись, Кира с Прокопом подхватили ее под руки. Но стыд и какое-то злое упорство оказались сильнее всего, и, выпрямившись, Лёдя отстранила друзей.
— Я сама… Будут смеяться, — взмолилась она, сердито глядя на них выцветшими от боли глазами.— Отойдите. Видите — уже глазеют…
Облизав пересохшие, горькие губы, она попробовала улыбнуться, но улыбка получилась плаксивая, беспомощная. Кира и Прокоп, боясь, что она упадет, снова хотели поддержать ее, но Лёдя снова отстранила их.
Теперь самым сильным чувством у нее был стыд. Он наплывал на Лёдю волнами — то обжигал, то леденил. И всё, что ей хотелось, — это незаметно и как можно скорее попасть домой, подальше от людских глаз, к матери, под ее ласковую руку. Она пока не думала ни о себе, ни о ребенке: все мысли отгоняли стыд и желание не поддаться, не показать слабости. Да и откуда она могла знать, что за лихо стряслось с ней. «Домой, только домой!» — с надеждой повторяла она сама себе и изо всех сил старалась скрыть, как ей худо.
Их привыкли видеть вместе, но все равно обращали внимание. Шли они грязные, в промасленных спецовках, лоснившихся от формовочной земли. Да и как ни старалась Лёдя, ступала она неуверенно, будто была в узкой юбке, и было видно, что Прокоп с Кирой идут рядом не так себе, а сопровождают ее. Об этом же говорили и их лица — озабоченные, хмурые.
За проходной силы стали оставлять Лёдю. Они куда-то исчезали. Бесследно, как вода, просачивающаяся в песок.
— Мы возьмем тебя под руки, — тихо предложила Кира, которая от жалости не могла смотреть на подругу.
— Нет, нет, я сама, — опять не согласилась Лёдя; ей казалось, что от того, как она вынесет это испытание, будет зависеть все остальное.
Выпрямившись, стиснув кулаки, Лёдя пошла с напряженно вытянутой шеей и холодным, решительным лицом. Кожа на щеках ее сразу похудевшего лица натянулась, глаза лихорадочно заблестели. Глядя перед собой, будто видя такое, чего не видели другие, она даже прибавила шагу. И Кира, чувствуя, каких усилий это стоит подруге, замирала от сострадания, но помочь не решалась.
У подъезда своего дома Лёдя покачнулась. В глазах у нее потемнело. Она остановилась, перевела дыхание. Но потом опять заставила себя пойти, до крови закусив губу.
Лицо у нее уже одеревенело, как неживое. Ноги подкашивались. И, поднимаясь по лестнице, она помогала себе рукой, держась за перила и подтягиваясь. Только в коридоре, когда Прокоп закрыл дверь, Лёдя попросила:
— Ну, а теперь поддержите…— И если бы ее не подхватили, бессильно осела бы на пол.
Арина увидела дочь и, не сказав ни слова, бросилась готовить постель. Торопливо сорвала накидку, отбросила пикейное покрывало и подбила подушки. Выслав из комнаты Прокопа, раздела Лёдю, уложила в постель, мокрым полотенцем вытерла ей руки, лицо и шею.
— Тяжесть какую-нибудь подняла? — горестно спросила она, когда Лёдя немного пришла в себя и дрожащей рукой стала поправлять мокрые волосы, прилипшие к щеке.
— Мы давно Кашину говорили, — растерянно начала оправдываться Кира, едва шевеля губами, удивленная и даже чуть обиженная, что Арина не охает и не суетится.
— Паразит! — услышав Кирины слова и приоткрыв дверь, сказал Прокоп.— Пусть случится какая беда, мы ему голову оторвем. Пусть знает, с кем дело имеет!..
— Ничего не случится, — перебила его Арина.— Лучше на себя посмотрите. Грязные какие! Боже мой! Будто век не мылись…
— Целы будем, — махнул рукой Прокоп, который раньше Киры понял Арину: та, беря все заботы и горе на себя, хотела приободрить других.
Все же настояв, чтобы Прокоп и Кира умылись, она лишь после этого проводила их за дверь. Когда же шаги их утихли, схватилась за косяк, припала к нему щекой и затряслась в немом плаче. «Что ж это будет? — билось у нее в голове.— Доченька ты моя! Почему тебе так не везет?!»
Над головой залился звонок — тревожно, торопливо. Арина узнала: звонит муж, хотя звонил он не так, как всегда. Наверное, Кира и Прокоп, встретившись с ним на лестнице, рассказали, что случилось с Лёдей. Арина быстро вытерла слезы и, обождав, с минуту, открыла дверь. Михал переступил порог и обнял Арину. Его так же душили слезы, но он все-таки попрекнул:
— Ты ведь, мать, это время стояла у дверей. Зачем обманываешь? Я же не такой уж слабый…
4
День выдался солнечный. На улице было столько света, что Лёдя, когда ее вывели из подъезда, на мгновение ослепла. Но, сев в машину скорой помощи, удивилась другому — как там темно, хотя вокруг всё было белым. На окнах висели белые занавески, напротив, на белой лавочке, лежали свернутые носилки. Пахло лекарствами, карболкой. От этих белых, правда, не совсем чистых занавесок с желтыми подтеками, от больничных запахов и особенно от носилок с гладкими, как кость, ручками Лёде впервые стало страшно. Рядом сидели осунувшаяся от горя мать и медицинская сестра — краснощекая, кровь с молоком, девушка в халате, а Лёде сдавалось, что она одна, совсем одна в узком, низком склепе.
Откуда-то появилась мысль о смерти: «Вот на этих носилках и понесут…» Сердце рванулось и, кажется, перестало биться. Стало жалко, что всё остановится для нее, и она ничего уж никому не докажет, не доведет. Очень захотелось увидеть, как вообще все будет дальше, какие перемены ждут людей.
От слабости и сожаления к себе на глаза навернулись слезы, повисли на ресницах, не проливаясь.
— Полно, — успокоила сестра. — Экая вы, сейчас приедем. Крепитесь!
Лёде самой чудилось, что больница — это спасение, но страх не проходил. Млели руки и ноги, и все обмирало от безмерной усталости. Запрокинутая голова бессильно покачивалась.
Арина торопливо достала платок, придержала Лёдину голову и полегоньку вытерла ей слёзы. Пощупала лоб, руки — они были холодными. Поцеловала в губы, но и губы были как лед. Лёдя холодела и будто отдалялась от Арины, от того, что окружало ее.
«Неужто конец?» — ужаснулась Арина, вспоминая, что нельзя беспокоить умирающего, потому что, придя в себя на минуту, он умирает после в страшных муках. И все-таки не выдержала.
— Ледок! — позвала она, тормоша ее. — Ледок!
Чуть заметная жилка дрогнула на Лёдином лице. Она приоткрыла остекленевшие глаза и мигнула. Это было так страшно и жалостно, что у Арины вырвалось не то всхлипывание, не то рыдание.
Сестра недовольно оглянулась на нее и осуждающе поджала губы.
— Не надо, мама, — неожиданно сказала Лёдя. — Я живучая. Смотрите! — Она оперлась руками о лавочку и села.— Видите?
Кто этому был причиной — Арина с ее отчаянием или сама Лёдя с ее молодостью и бездумной верой — не скажешь. Но Лёдя теперь действительно знала: что бы ни случилось, она будет жить. Будет — и всё!
Эта уверенность наперекор всему крепла, хоть Лёдя догадывалась, много страшного придется пережить, и даже более страшного, чем пережито.
Уже без жалости к себе она надела в приемной, за ширмою, серый бумазейный халат с синими вылинявшими отворотами, связала свою одежду в узелок, передала матери, поцеловалась с нею и ступила в страшные двери.
Выглядела она безразличной, вялой, но несла в себе готовность на муки — пускай, все равно самое ужасное не случится. Ей надо жить, нужно доказать, что она лучше, чем думают, что она — Шарупич, хотя, чтобы доказать это,— о, она знает! — ей доведется пройти через адские муки и страдания. Возможно, потому Лёдю не поразили ни серые, как тени, женщины, слоняющиеся по коридору, ни страдалицы с восковыми, без кровинки, лицами, лежавшие на койках в палате.
Лёдя сразу, с каким-то жестоким спокойствием вошла в атмосферу чисто женских хлопот, тревог и откровенных беззастенчивых разговоров.
Однако ночью ей стало очень плохо. Пожилая исстрадавшаяся женщина, койка которой стояла рядом и которая, кажется, ни на минуту не смыкала глаз, вызвала сестру. Та пришла заспанная, сердитая, нехотя осмотрела Лёдю, что-то буркнула и ушла. Лёдя подумала, что она вернется с врачом, привела, как сумела, себя в порядок и стала ждать.
— Никто не придет, — сказала соседка, увидев, что Лёдя ожидает. — Ты ребенка давно чувствовала?
— Давно. Скорее бы, ежели так…
— Они, небось, не поторопятся… Чтобы не мучиться слишком, тебе самой придется, дивчина, их заставить. Важно, чтобы у тебя силы к концу остались. Ой, как они понадобятся тебе!
Назавтра, после обхода, когда врач, тоже не сказав ничего, ушел из палаты, Лёдя, уверенная, что иного выхода нет, встала и подошла к соседке:
— Можно, тетечка?.. — негромко спросила она.— Разрешите, я повожу вас?
— Как повозишь? — не поняла та.
— На кровати, тетечка…
Протиснувшись между стеной и спинкой койки, Лёдя руками и грудью стронула ее с места. Койка была на колесиках, но боль наискось резанула Лёдю. Перед глазами поплыли круги. Упершись ногами в плинтус, она все-таки не дала койке остановиться и покатила к окну.
Лёдя ступала вроде как по горячим углям, боль обжигала ей нутро, но она толкала и толкала койку, ожидая конца мучениям. Пусть они будут в сто раз труднее, — она все равно выдержит. Только бы не помешали, только бы скорее окончился этот кошмар. Лёдя почти ненавидела спокойную сестру, привыкшую к страданиям больных, и медлительного, сдержанного врача, не желавшего рисковать.
«Как они могут?!»
Докатив койку до окна, она, не передохнув, покатила ее обратно. Ноги дрожали от напряжения, скользили, коленки больно стукались о спинку. Лицо покрылось холодным потом. А Лёдя упорно толкала койку, пока женщины не подняли кавардак.
Прибежали няня, сестра, врач. Лёдю насильно уложили в постель, и испуганная сестра уже не отходила от нее. Она сидела на табуретке и следила за каждым ее движением.
— Да делайте вы что-нибудь! — молила Лёдя. — Делайте, бессердечные!..
Однако только на следующую ночь ее взяли в операционную. Лёжа плашмя на твердом белом столе, ослепленная колючим светом, она чувствовала, что теряет последние силы. Чувствовала и ничего не могла поделать.
— Крепитесь, крепитесь, пожалуйста, — просил врач, но силы у Лёди убывали и убывали.