— Да-да…— тяжело поднял глаза на главного инженера Димин и действительно провел ладонью по волосам.
— Они его царь-барабаном называют.
— Метко! — засмеялся Димин и сразу же спохватился: — Но ведь новое всегда входит в жизнь с накладным» расходами. Они потом окупаются.
— Не спорю. Но я должен порадовать тебя: монтаж идет без чертежей. Так, брат, новое не внедряют.
— Новое есть новое,— не находя аргументов и потому упрямо возразил Димин.— Разве сама идея ложная?
— Нет, она не особенно оригинальная, но…
На пуск дробометного барабана Сосновский шел с противоречивым чувством. Он верил и не верил в успех и ловил себя на мысли, что не очень желает его. Даже когда давал согласие на монтаж, хотел скорее всего показать, что не из всякой выдумки что-то получается. Настаиваете — прошу! Я мешать не собираюсь, ибо тоже за новое. Но имейте в виду, в технике — свои законы. Мало бросить лозунг: «Каждый четвертый рабочий — изобретатель и рационализатор!» Бросить, а потом бить в ладоши первому попавшемуся предложению, а тому, кто не аплодирует, наклеить ярлык рутинера. Да и почему четвертый, а не пятый? Кому это известно? Вот и случается, что один рационализатор получает премию за какие-то изменения в станке, а другой за то, что отказался от них. Потому иногда и полезно напомнить: технику надо уважать не меньше, чем самих изобретателей с рационализаторами…
Димин уже был в термообрубном. Подвижной, черный как жук, в шляпе и новом, старательно выглаженном костюме, он ходил вокруг громадного, неуклюжего барабана и разглядывал его серьезно, озабоченно. «Шляпа? — иронически подумал Сосновский.— Ты же ее раньше никогда не носил, дорогой. Мило, мило…»
За Диминым, выше его на голову, важно шествовал Кашин. И создавалось такое впечатление, что не начальник цеха, а Димин должен держать экзамен, Кашин же заявился просто так — поинтересоваться, что и как тут получается.
В стороне от них стояла Дора. Муж здесь, в цехе, держался с ней официально, и это обескураживало ее — она никак не могла войти в роль жены секретаря парткома.
Рабочие других агрегатов не подходили к барабану, но было видно — внимательно следят за всем, что происходит.
Пробираясь меж грудами отливок и кучами песку, Сосновский подошел к барабану. Поздоровался и спросил:
— Ну как дела? Можно надеяться?
Кашин, чуть не целую ночь провозившийся возле барабана, выглядел изнуренным, но головой кивнул энергично. И все же по тому, как дрогнули его глаза, как нервно проглотил он слюну, Сосновский догадался: тревожится, хотя старается не показывать этого.
Его волнение передалось Сосновскому. Он еще раз окинул взглядом отделение и подумал, что за хаос и захламленность здесь они с начальником цеха отвечают одинаково, как одинаково, если повезет с барабаном,— разделят и успех.
— Я списался с Харьковским тракторным,— сказал он миролюбиво.— У них дробометные камеры уже работают. Утром пришла документация.
Димин, словно на него замахнулись, втянул голову в плечи и, не веря, вперил в Сосновского круглые агатовые глаза.
— Значит, вы вообще сомневались?
— Перепроверка в технике редко бывает лишней, Петро…— заметила Дора, но, увидя, что это не понравилось мужу, смолкла.
Кашин побагровел и, ничего не сказав, дал знак Алексееву.
Тяжелая громадина барабана пришла в движение, загрохотала.
Все некоторое время стояли молча, чувствуя неловкость. Когда же из барабана начали падать детали, Сосновский и Димин одновременно, как по команде, наклонились над ними. Детали были шершавые. Почти не обработанные.
— Ну вот, поздравляю…— перевернул ногою Сосновский несколько деталей.— Какой конфуз!..
Алексеев воровато захлопал глазами и, остановив барабан, зачем-то полез на него.
— Куда ты? — рявкнул Кашин. И, выхватив у механика гаечный ключ, сам стал открывать барабан.
Движения его были порывисты, ключ срывался, и, чтобы не смотреть на беспомощную ярость начальника цеха, Сосновский повернулся и отошел на несколько шагов. Димин последовал за ним.
— Только не уходите, пожалуйста,— попросил он.
Сосновский не ответил.
Испачканный, потный, механик вскоре подбежал к ним и путано, стоя почему-то по-военному, доложил, что в крайнюю турбину с элеватора не поступает дробь и что, наверное, придется ставить новый элеватор — повыше.
— И в полтора-два раза увеличить барабан? — с досадой оборвал его Сосновский.— Нет, товарищи, делать этого мы не будем. Незачем. Могу разрешить лишь одно: если есть желание и хочется доставить себе удовольствие — включайте еще разок, пускай покрутится. Но потом… Потом — разобрать и пустить на ремонтные нужды. А с чертежами харьковчан, Никита Никитич, рекомендую познакомиться сегодня же.
С обиженной миной он повернулся и зашагал к выходу, прикидывая, что придется перепланировать тут и как лучше доложить об этом директору.
4
Димин пришел домой лишь под вечер. Ездил в райком с Прокопом Свириным, которого цеховая организация приняла в партию. Вел долгий и неприятный разговор с директором о злосчастном барабане. Присутствовал в красном уголке литейного цеха, когда торжественно провожали на пенсию старого формовщика Вараксу. Провернул множество текущих дел. Все это было ново, незнакомо, и приходилось без конца советоваться с другими даже по мелочам. И если бы на заводе не было крепко сколоченной организации, ничего не смог бы сделать.
Сняв галстук и отдавая жене, которая открыла ему дверь, усталый Димин раздраженно выругался:
— А, будь ты неладен! Черт! Кто выдумал эту обузу? Душит, как хомут… Рая дома?
Дора уже давно приметила: вернувшись с работы, он непременно спрашивал, дома ли дочь, а если открывала Рая, дома ли мать, и был очень недоволен, когда кто-нибудь отсутствовал.
— Дома,— ответила она.
В коридоре у них было темновато. Свет попадал сюда лишь через стеклянные двери спальни. Услышав звонок, по которому Дора узнала — муж, сразу зажгла электричество. В желтоватом свете, не таком ярком, как ночью, лицо Димина выглядело осунувшимся. Но, заметив это, Дора не подала виду. Она повесила в шкаф его шляпу, галстук и, пройдя за ним в ванную, посоветовала:
— Ты вымойся, Петя, до пояса. Как бывало.
Димин охотно снял рубашку, соколку и, фыркая, стал умываться. Потом наклонился над ванной и попросил полить на шею и спину. Холодная вода освежила его. Покрякивая, фыркая и охая, он начал рассказывать:
— Прокопа Свирина твоего утвердили… У-ух! Хотя и устроили головомойку. Да не бойся: лей, лей… Ух ты!.. Даже жалко его стало, такого смирненького, причесанного… Левей, левей, на лопатку…
Она знала и эту привычку мужа — рассказывать обо всем, что делал, видел и слышал за день. Знала, любила и привыкла к ней.
— А ты, наверно, защищал?
— Нет, как-то неловко было. К тому же барабан этот…
— Зря. Быть собою вряд ли когда-нибудь стыдно.
— Ты мне лучше скажи, чего они от меня хотят. У-ух! Директор и тот с час поучал… Довольно!
Димин вытерся лохматым ручником, оделся, причесался и, порозовевший, с мокрыми волосами, приобретшими синеватый отлив, прошел в столовую. Но на душе посветлело не до конца. В воображении как упрек стояла неуклюжая громадина царь-барабан. На нем, как смутно догадывался Димин, скрестилось многое, и в первую очередь — нахрапистость Кашина и непонятная, но не без задней мысли, пассивность главного инженера.
— Он посоветовал мне забыть сегодняшний случай, не придавать ему значения,— заговорил вновь Димин, шагая вокруг стола и поправляя стулья.
— Да ты сядь, сядь,— попросила Дора.— Кто он?
— Директор. Говорит, что шумиха, если поднять ее, вызовет нежелательный резонанс. Подорвет идею рационализации, авторитет Кашина, а рикошетом и Сосновского. Ибо ничто так не раздражает рабочих, как техническая бестолковщина инженеров. А барабан, если не считать бригады монтажников, по сути дела не стоил ни копейки.
— И ты веришь ему? Всерьез?..— осторожно спросила Дора, но, заметив, как болезненно передернулось лицо мужа, не договорила до конца.
— Иногда приходится учитывать высшие соображения!
— Возможно…— все же снова начала она.— Но в твоей работе независимость, по-моему, прежде всего. Да, да! Иначе ты, как руководитель партийной организации, очутишься в тенетах. Ни объективным, ни требовательным уже не будешь. В совете директора — ведомственщина.
— Вечно ты со своим недоверием… И прошу, не делай мне, пожалуйста, замечаний при других!..
Взбивая на ходу пышную прическу, вошла Рая — в пижаме, худенькая, стройная.
Они обычно не спорили при дочери и замолчали.
— Опять чего-нибудь не поделили? — равнодушно спросила Рая, направляясь к буфету.— Мама не может без этого.
— Почему из института никакой бумажки нет? Или ты ее спрятала? — сказал Димин, обращая свое раздражение на дочь.
Разыскивая что-то в буфете, та спокойно ответила:
— Я забрала документы из медицинского тоже. Я собиралась сказать вам…
— Взяла? Почему? — остолбенел Димин, в суматохе последних дней вовсе забывший о домашних делах.
— У меня опять была тройка — по химии. Так что ждать — артель «Напрасный труд». Зачем мне это? Я не такая!
— И что же ты сейчас надумала? — подавленно спросила Дора, не осмеливаясь взглянуть на мужа.
— Буду готовиться. Меня ведь на будущий год в армию не возьмут.
— Да ты представляешь, что такое год?
— Триста шестьдесят пять дней, если не високосный.
— Я для человека спрашиваю?
— То же самое, кажется.
Рая взяла в буфете вафлю, вызывающе взглянула на ошеломленного отца, растерянную мать и независимо вышла из столовой, будто здесь ей нечего было делать.
— А интересно, что, по-вашему, мне сейчас вешаться, что ли? — крикнула она из коридора.
Доре вдруг стало жаль дочь, и еще более — мужа. Она обняла его за плечи, усадила в кресло и пристроилась на подлокотнике.
— Чего ты? Успеет еще — и научится и наработается. Пусть отдохнет, подумает. Так, может быть, скорее найдет себя,— сказала она.— Мы с тобой не знали такого. А разве это хорошо? Всё торопились, торопились. Ни времени, ни суток не хватало. Всегда все горело. Учились и работали, а теперь работаем и учимся. Несем десятки нагрузок… Мне иногда, вообще, приходит на ум, не слишком ли мы перегружаем людей? Взваливаем на них ношу с дошкольного возраста и каждый год добавляем по пуду. Не много ли?