— Неловко, — заколебался Димин, чувствуя, что сейчас ему необходим именно Михал — с ним всегда было спокойнее и приходила уверенность.
— Ничего, ничего, они рады будут. Ступай…
Шарупичи всей семьей сидели возле Лёди, которая лежала в постели. Увидев Димина, Евген встал и пододвинул ему табуретку. Благодарный, что его просто и охотно принимают в свой круг, Димин сел и двумя руками пожал руку Лёде.
Она была бледная, с заострившимся носом, незнакомо строгая. Но на нее тянуло смотреть: лицо оставалось красивым — пережившие страдания глаза с длинными выгнутыми ресницами, чистый лоб, темные спокойные брови, мило очерченный, чуть приоткрытый рот… Чтобы удобнее было лежать, Лёдя высвободила косу и положила ее над головой на подушку. «Наверное, и спит так», — подумал Димин, чувствуя желание сказать Лёде что-нибудь отрадное.
Арина не спускала с дочери глаз, поправляя то подушку, то волосы. Михал был задумчив, и трудно было догадаться — любуется он дочерью или тоскует.
— Только что у меня Кашин был, — толкнул его локтем Димин.— Оправдывался, просил простить. Правда, всё по-своему…
Лёдя и Михал нахмурились. Арина с тревогой взглянула на дочку. Евген, стоявший за отцом, нетерпеливо переступил с ноги на ногу.
— Это, понятно, неумно, батя, — хрипло сказал он, — но я поклялся себе… Если бы с Лёдей что случилось, я порешил бы его! Тимох тоже почти такое мне говорил… Думаете, он не прав?..
— Опомнись, сынок, что ты плетешь! — подхватила Арина и обняла Евгена за плечи, будто он собирался бежать за Кашиным. — Разве можно так?
— Можно! — жестко бросила Лёдя и отвела глаза к стене. — Тут дело не только во мне…
— Все прощается,— как и прежде хрипло сказал Евген, — но не издевательство над людьми. Извергам не прощают..
— Погоди,— перебил его Михал.— Давай ясней. Если ты клялся, значит, в справедливость других не верил. Думал — есть твоя и чужая справедливость.
— Нет, батя, я так не думал. Просто кипело всё.
— И правильно! — опять согласилась Лёдя. — Я тоже не прощу уже, если кто будет попирать мои права. Я не рабыня какая-нибудь.
— Тебе, девочка, главное — снова счастливой стать,— сказал Димин. — Знаешь, недавно я проходил по скверу и чудо видел. Смотрю — асфальт вспух и кругом потрескался. Вот сила, думаю, прет из земли. Такой пласт подняла и пробивает насквозь. Что это? Присмотрелся — ба, одуванчик. Проросло, оказывается, этакое легкое зернышко и вон что натворило.
У Лёди дернулась щека:
— А я и не думаю сдаваться…
— Сегодня в институт звонил. Экзамены твои перенесены на осень. В бригаде ждут тебя не дождутся. Что еще надобно на первых порах? А негодяя, не бойся, накажем без самосуда… Сыграем партию, Михале?
Они перешли в другую комнату, уселись за стол.
Расставляя на доске фигуры, Михал вздохнул.
— Выбирай, — предложил он и протянул кулаки с зажатыми в них пешками. — И знаешь, что? Сяду-ка я за воспоминания. Нехай не предлагают, а я сяду. Напишу все, что в войну видел, и сдам в Истпарт. Нехай там не только кашинские документы будут. И тебе советую, Петро. Ей-богу, стоит…
Димин дотронулся до его правого кулака. Михал разнял пальцы и улыбнулся: выпало играть белыми.
2
Домой Кашин пришел как туча. Увидев на вешалке пилотку сына, отвернулся. Правда, тот гостил уже третий раз, чувство необыкновенности притупилось, но все-таки гость есть гость.
— Сева приехал! — думая, что муж ничего не заметил, радостно сообщила Татьяна Тимофеевна. — Моется. Ему позволили и переночевать у нас.
— Подумаешь, новость.
— Сева, говорю…
— Ладно, ладно. Отстань.
Он прошел к буфету, достал графинчик с водкой, рюмку, налил и, ничего не говоря, опрокинул в рот.
Зная, что в таких случаях лучше его не трогать, но надеясь, что при сыне он подобреет, Татьяна Тимофеевна, будто все шло, как хотелось, позвала:
— Севочка, папа пришел! Кончай скорей.
Севка вышел из ванны розовый, с мокрыми старательно причесанными волосами, одетый в купленный незадолго до армии костюм.
— Хорошо-о! Здорово! — улыбнулся он отцу, уверенный, что тот разделит его радость.
Но Кашин неопределенно кивнул головой, прошел на кухню и долго, как сам не свой, стоял, глядя в темное окно.
— Капут, — вернувшись, сказал он, ворочая желваками. — А за что? Туда иху мать!
— Неужели ихнее взяло? — не слишком придала значение его словам Татьяна Тимофеевна, привыкшая, что муж преувеличивает. Заметив нитку на пиджаке сына, сняла ее. — А ты дай им сдачи как следует! Нечего церемониться.
— Дашь, когда их целая свора.
— Все равно!
Жена и сын воспринимали все не так, как ждал Кашин, Это подлило масла в огонь. Лицо его изуродовало бешенство.
— Да соображаешь ты, что говоришь?
Татьяна Тимофеевна вспыхнула от неожиданности, но Севка как был, так и остался безразличен. С каждым приездом он становился все более спокойным, и это нравилось Кашину-старшему. Но сейчас выдержка Севки просто оскорбляла.
— А ты чего молчишь? — набросился Кашин на сына. — Тебе наплевать, что меня поносят и угробить собрались.
Севка пристально посмотрел на него и, дважды дотронувшись до руки матери, — успокаивая этим ее, — направился к двери.
— Ты всегда, отец, был жесток с людьми, — сказал он с порога. — Так что теперь пеняй на себя.
— «Жесток», «пеняй»! — передразнил его Кашин.— Бежишь себе?..
— Нет, я скоро вернусь. Но и тогда утешать не буду.
— Ха-ха-ха! — вдруг заржал Кашин, потрясая головой. — Видно, значок ГТО уже получил, правда?.. Щенок!..
— Ругайся себе… А я повторю, что никто тебя гробить не собирается. Не те времена. Отнимут только право людьми командовать. Чтобы не портил жизнь другим. Я скоро, мама…
Он вышел из дому и в нерешительности остановился у калитки.
Ночь была тревожная, со сполохами и далекими раскатами грома. Голубые холодные вспышки сверкали то тут, то там, освещая клубящиеся тучи. И каждый раз почему-то казалось, что полыхают они по-над тучами — вверху. Но ветра не было. Тополя стояли молчаливо и только матово мерцали, когда вспыхивали зарницы.
В костюме Севка чувствовал себя свободно, но не хватало ремня. Возбуждение, вызванное стычкой с отцом, и это ощущение непривычной свободы заставили Севку оглядеться. По укоренившейся уже внутренней потребности он хотел было поправить гимнастерку, взялся за полы пиджака, дернул их вниз и насмешливо хмыкнул. Подумал: «Попусту переодевался». Там, дома, казалось: сняв, как и раньше, военную форму, снимает что-то сковывающее, почувствует себя независимо. На минутку даже почувствовал. А вот вышел за калитку и смутился — не хватало как раз ее, формы. Но, увидев в окне силуэт отца, грозившего кому-то кулаком, медленно пошел вдоль улицы.
Куда он направлялся? Хотелось послоняться по город, вспомнить прошлое, а если удастся — поболтать с девушками, повалять дурака.
Выйдя на Могилевское шоссе, Севка стал потихоньку насвистывать «Ландыши». Шел с засунутыми в карманы руками и с удовольствием смотрел по сторонам. Нет, все, что он видел вокруг, не было ему чужим!
Прохожих встречалось мало. Людно оказалось лишь возле автобусной остановки, и он свернул туда. Обошел автобусы, ждавшие отправления, посидел на лавочке, наблюдая за людьми, и снова пошел по тротуару.
Раю он заметил сразу. Она только что вышла из магазина и, беззаботно размахивая хозяйственной сумкой, семенила перед ним. Все в девушке было знакомо Севке: и кокетливая поступь, и покатость плеч, и привычка высоко держать голову.
— Рая! — окликнул Севка.
Она оглянулась, узнала его и прибавила шагу. Обиженный ее испугом, Севка все-таки догнал девушку и загородил дорогу. Признался себе, что желание этой встречи, собственно, и погнало на улицу, привело сюда.
— Убегаешь? — тихо спросил он. — Не хочешь разговаривать со мной? Почему?.. Почему не отвечаешь на письма? Я компрометирую тебя или как?
Рая намеревалась было обойти его, но он не позволил.
— А ну, пропусти, пожалуйста, — попросила она.
— Зачем? Скажи, зачем? Разве мы не можем остаться друзьями?
— Нет! — ответила она.
— Почему? Я не ревнивый. Гуляй с кем хочешь, пока я в армии. Вернусь — разберемся,
— Твоя дружба тоже будет мешать мне. У меня есть еще друзья.
— Кто? Евген? Позарилась уже… Но не думай, если он способный, я, может быть, талантливый. Дай только службу кончить…
— Нет, нет, пусти! Ты постыл мне! Ты приносил мне только плохое.
Высвободив руку, Рая рванулась и, не оглядываясь, почти побежала, мотая опущенной головой. Встреча и впрямь приобрела в ее глазах зловещее значение. Потрясла, испугала — через нее она могла потерять Евгена! А тут еще с мерного неба упали тяжелые крупные капли и налетел тугой резкий ветер.
3
Назавтра, особенно пополудни, было очень жарко. Тяжелый, знойный воздух точно замер. Однако Рая боялась присесть на лавочку в сквере: оттуда можно было не заметить и пропустить Евгена. Приходилось без конца прогуливаться от здания института до ворот, все время наблюдая за порталом. По двору сновали студенты. Озабоченные, с книгами, чемоданчиками, с рулонами ватмана, калек, они спешили куда-то по своим делам, но Рае казалось: каждый из них подозрительно поглядывает на нее и вот-вот спросит, что ей здесь надо.
Сделав вид, что у нее также есть заботы; она подошла к голубой колясочке и напилась газированной воды. Потом купила в киоске «Комсомольскую правду» и бегло просмотрела ее. Но все это порядком утомляло. «Хоть бы кого знакомого встретить», — изнывая от жары, чувствуя себя здесь чужой, подумала она и обмахнулась газетой.
Увидев Юрия, спускавшегося по ступеням портала, Рая обрадованно бросилась к нему, схватила за рукав.
— Юрочка, вот кстати!
Он удивленно вскинул на нее глаза, потом сообразил, кто перед ним, и кивнул головой:
— Привет! Ты чего тут?
Рая смешалась.
— Я жду Евгена. Он защищает дипломный проект. Ты не знаешь, они скоро?