– Он что, ненормальный?
Добровольский пожал плечами.
– Да нет. Просто… впечатлительный, как все писатели. Красин под шумок увел у него роман и подбросил в квартиру Люсиндиной тетки, которую отравил газом. После такой неопровержимой улики – роман на месте преступления! – не осталось бы никаких сомнений, что это дело рук сумасшедшего автора! Если бы мы проболтали еще минут двадцать, тетю твоей подруги уже не откачали бы. Жильцов осталось бы всего ничего, и вскоре дом принадлежал бы Красину, так он думал! Он собирался продать его каким-нибудь черным застройщикам, решил, что на обеспеченную старость на Карибах ему хватит, а уж покупатели придумали бы, как оформить документы на дом-призрак. Я подозревал Олежку, пока не понял, что он просто… не слишком умный мальчик, и еще Ашота, который пробыл у гадалки всего пять минут. Но Ашоту Парамонова никогда не открыла бы дверь, а она открыла ее по собственному желанию.
– Господи, – пробормотала Олимпиада. – Господи боже мой! И еще Люська пропала!
– Корсаков мне звонил и спрашивал, как ее найти, – сказал Добровольский. – Ты не знаешь ее ростовского адреса?
– Откуда?!
И они помолчали.
– Неужели все кончилось? – спросила Олимпиада задумчиво. – Ты уверен?
– Если бы мне не помогала русская полиция, все окончилось бы куда как менее благополучно! Нас бы точно забрали, когда Красин позвонил в милицию и сказал, что террористы – это мы.
– А он звонил?
– Конечно. И был удивлен, что лейтенант приехал, а в квартиру Племянникова не пошел.
Добровольский встал и подошел к окну.
– Весна, – произнес он, – совсем весна. Ты поедешь со мной в Женеву?
– Конечно.
– Вот и отлично.
Все было сказано, и не нужно было других слов, и все закончилось, и больше не повторится. Грехи – все восемьдесят – опять оказались под замком до той поры, пока кто-нибудь, неосмотрительно или по злому умыслу, не выпустит их на свободу.
Это было похоже на возвращение спартанского воина – Липа когда-то ей читала, – не со щитом, а на щите. Она тогда не поняла, и Липа ей объяснила.
Воин мог вернуться только победителем или мертвым.
Победителем – значит, со щитом.
Мертвым – значит, на щите.
Она была мертвым воином, щит вывалился из рук. Она так долго и с таким напряжением держала его, из последних сил держала – и не удержала.
Поражение было таким окончательным и бесповоротным, что иногда она щипала себя за руку, чтобы проверить, умерла или все-таки еще нет.
Поезд покачивало, колеса стучали успокоительно – ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду, – и в такт им билось сердце.
Еще совсем недавно Люсинда Окорокова мечтала поехать куда-нибудь на поезде и ехать долго-долго, далеко-далеко. Где-то виденное или запомненное путешествие это представлялось ей как бесконечный солнечный день, сквозь который летит стремительный чистый поезд, и колеса стучат, и душа поет, и белые шторы полощутся на свежем ветру. Трепещет белый шарф, и добрые и красивые люди держатся за блестящие поручни, смеются и разговаривают, предвкушая радостные встречи и важные события. За окном меняется пейзаж, прекрасный сменяется еще более прекрасным, и березовая роща, взбежавшая на косогор, сменяется пасторальной деревушкой с золотистой маковкой церковного купола, с теленком, который пасется на лугу, с ватагой мальчишек, которые гонят на велосипедах, гонят, гонят, а потом остаются позади и машут руками вслед поезду.
Еще ей представлялся рубиновый чай в чистых стаканах, вкусное звяканье ложек, приятный разговор, льняная салфетка, уютная ночь на чистых простынях, а поезд все летит и летит, и конечно же, к счастью.
Ничего этого нет и никогда не будет, зря она все это сочинила.
Она – мертвый воин. Не со щитом, а на щите.
Все оборвалось, как незаконченный рассказ, и Люсинда даже не слишком задумывалась, хочет она знать, что появится за надписью «Продолжение следует», или нет.
Олимпиада со своим Добровольским осталась в Москве, и было совершенно понятно, что разлука эта навсегда, и изменить ничего нельзя, и поправить нельзя, ей только казалось, что эти люди когда-то имели к ней отношение.
Как два поезда на «Китай-городе».
Есть такая хитрая станция в Московском метро. На двух платформах останавливаются два поезда, которые идут не в противоположных направлениях, а в одном. Где-то они расходятся, неотвратимо и неизбежно, как Люсинда разошлась со всеми, кто встретился ей в Москве, но этого никто не видит, потому что расходятся они в тоннеле, где ревут странные голоса и открывается черная бездна. Так, по крайней мере, всегда представлялось Люсинде.
Поезда разошлись, и люди разошлись, и больше ничего и никогда не вернется!
Никогда еще Люсинда не ездила с такой роскошью и, наверное, больше никуда и никогда не поедет. Она выложила кучу денег за билет, но ей было наплевать на это.
Она возвращается домой – на щите, из Ростова ей ехать больше некуда. Разве что два раза в год в станицу Равнинную, где живут родственники с их девчонкой. Туда не ходят поезда, только кособокий, пыльный, запыленный автобус, в него тяжело лезут бабки в платках, волоча свои корзины и мешки, и потом громко разговаривают о ценах, пенсиях, самогоне и бывшем колхозном председателе Петровиче, который нынче совсем осатанел, заделался кулаком и попивает народную кровушку.
А больше куда же она поедет?.. Больше ей ехать некуда.
Постучав, заглянула молоденькая проводница, предложила обед и чаю, но у Люсинды, как назло, почти не осталось денег. Думать об этом было нельзя, так становилось жалко себя, что на глаза моментально наворачивались слезы, и даже начинали капать, и закапали белую майку, и Люсинде показалось, что молоденькая проводница как-то подозрительно посмотрела на эти пятна.
На щите и без всяких трофеев. Война проиграна, армия погибла.
Проводница все-таки принесла ей чай и какую-то еду, оказалось, что это входит в стоимость билета, и Люсинда с благодарностью все съела и выпила.
Они всегда поздно чаевничали с мамой, выкладывали друг другу дневные новости и свежие сплетни, и решали насущные вопросы, и строили планы – ни с кем так хорошо не строились планы, как с мамой!..
Что она ей скажет? Что наврет про консерваторию? Как расскажет ей про рынок, Ашота, про то, что тетю Верочку чуть не прикончили, и она, Люсинда, уехала из Москвы, когда ей сказали в больнице, где она провела сутки после стычки с Ашотом, что опасность миновала и в палату пожаловали московские Верочкины родственники, которые так разговаривали с Люсиндой, словно это она пыталась отравить тетю газом?! И еще про то, что саму ее чуть не убили, и про то, что ничего из дочки так и не вышло и, видимо, не выйдет уже никогда, – как рассказать об этом маме, ну как?! Чемодан у Люсинды был готов – она твердо решила уехать, еще когда Павел Петрович попросил ее позвонить в соседскую дверь, она прямо сразу и собралась и в больницу поехала с чемоданом. Она ни за что не решилась бы вот просто так пойти и сесть на поезд, если бы не то, что «опасность миновала», и еще то, что тети-Верочкин сын и его жена так ужасно с ней разговаривали!
А она ведь ни в чем, ни в чем не виновата!..
На какой-то промежуточной станции, после того как хрипящий голос в динамике сообщил, что стоянка поезда пятнадцать минут, Люсинда вышла «подышать».
На платформе толклось полно людей в спортивных костюмах – день выдался очень теплый, наконец-то весна заявила о себе в полную силу.
Бойкие тетки в платках и фуфайках продавали все подряд – горячую картошку, семечки, малосольные огурцы, домашние пироги, пиво, водку, самогон и сало. И от паровоза тянуло дымным жаром, разогретым битумом и еще чем-то приятным, памятным с самого детства, когда они с девчонками ездили на дизеле купаться на дальнее озеро, и от станции шли по путям, где между шпалами росли ромашки и земляника, и вдоль дороги были навалены смолистые стволы. И они шли босиком по горячим рельсам, для равновесия помахивали босоножками, зажатыми в руках, и все болтали, и все о том, как заживут после школы.
Их было четверо – Люсинда и три такие же дурочки, и у всех грандиозные планы.
Две сразу после школы вышли замуж, одна за курсанта, который увез ее после училища в дальний гарнизон, а вторая за первого парня во всем микрорайоне, который оказался совсем никчемным алкоголиком и драчуном, но она родила от него троих детей и все терпела, мучилась и болела. Мама, встречая ее на улице, потом писала Люсинде горестные письма о том, что вот, мол, как бывает в жизни, не у всех такая масленица, как у ее дочери!.. Третья в своем педучилище попала в подозрительную компанию, схлопотала срок за какое-то темное дело, связанное то ли с наркотиками, то ли с сектантами, и сгинула навсегда.
Четвертая она, Люсинда, победительница жизни.
Денег было совсем мало, и пока она прикидывала, не купить ли ей все же парочку крепеньких соленых огурчиков и три горячие молодые картошки с маслом, к ней привязались развеселые, красномордые и совершенно размякшие от пива придурки из соседнего вагона.
Их было четверо, и они громогласно ржали, толкались, матерились, роняли свертки и звенели бутылками.
– Лапушка, – начал один, увидев Люсинду, – девочка моя!.. Иди ко мне скорее!..
Люсинда посмотрела на него печально, повернулась к бабке с картошкой и спросила, сколько стоит.
Оказалось, что почти нисколько – все-таки от Москвы уже порядочно отъехали! – и Люсинда приободрилась.
В это время компания уже разглядела ее белые волосы почти до попы, длинные ноги и шикарный бюст и стала подбираться поближе, и она так отматерила их, что они ушли, оглядываясь, как волки, и один даже пальцем у виска покрутил.
Поезд прибыл в Ростов рано утром, и она долго сидела в купе и не выходила – никто ее не встречал, еще не хватает!
Она потащила свой чемодан к выходу, только когда проводница пошла по вагону, гремя ключами и заглядывая во все купе.
Здесь все было знакомо и близко, как будто вчера ее провожали на московский поезд с лещом, клубникой, баклажанами и гитарой, на которой была наклеена фотография Дина Рида!