Алина внимательно изучила горло в зеркале: красноты нет, температуры тоже, ясно и без градусника, а под лопаткой и органов, которые могли бы беспокоить, нет. Ни насморка, ни кашля, ни ломоты во всем теле – ничего такого, что можно с уверенностью лечить тамифлю, чаем с лимоном, медом с молоком. Лечить, закутываться с головой одеялом и плавать по волнам несильного, иногда даже приятного жара.
То, что испытывала Алина сейчас, было похоже на вирус отвращения, а такого в медицине не существует.
Есть пустое и скучное слово «апатия», но оно обозначает безразличие, а вовсе не злой протест против всего на свете, который, кажется, испытывает Алина. Такой тупой, тягучий, вязкий протест, который не мобилизует на борьбу с проблемами или дискомфортом, а, наоборот, парализует.
Алина, сидя в кресле, поболтала по очереди обеими ногами, подняла и опустила руки. Да, все работает, но тяжело, неохотно, тело сковано отвращением к действию, к движению.
Алина вышла на кухню, открыла холодильник, посмотрела на кастрюльку с борщом, на котелок с домашними котлетами, на ряды яиц, масленку, фарфоровую корову, под крышкой которой лежит кусок сыра, она за ним ездила в дальний магазин, где можно найти санкционку.
Есть хочется, но нет никакой возможности лишний раз шевельнуть рукой, что-то разогреть, нарезать, налить или положить в тарелку. В результате она просто взяла остаток докторской колбасы, со стороны разреза уже покрытой противным сухим налетом, как намоченный и высушенный картон. Сидела на табурете и жевала это от куска без вкуса, без удовольствия, просто, чтобы заглушить чувство голода. Пришла к начальному, общему результату. И голод сменился отвращением.
Хорошо только то, что сейчас майские праздники и не нужно идти на работу.
Месяц май. Чахлое, даже чахоточное московское солнце, черная слизь невысохшей грязи, бледные до зелени лица людей, которые только сейчас появились из-под капюшонов до носа или шарфов до лба.
– Ненавижу, – прошептала Аля, прислонившись лбом к стеклу окна.
Она имеет право говорить себе правду. Она устала от притворства. Надо делать вид, что любит учеников в школе с художественным уклоном, где преподает рисование. Ей положено любить мать, высокомерную эгоистку, которая за всю жизнь не встретила женщину, сравнимую с ней самой по уму и красоте.
Алина – полноправный участник самого цивилизованного на свете супружества. У нее и ее практически идеального мужа Никиты вся партия под названием «жизнь» расписана в брачном договоре до последних, гробовых мелочей. Там масса интересного, например, подписка Никиты проводить с Алиной два летних месяца на отдыхе и путешествиях по миру. Там ее, Алины, обязанность самой зарабатывать себе на все остальные расходы. Там четкие правила их раздельного проживания – каждый в своей квартире, и условия встреч исключительно по взаимному желанию на любой жилплощади. Там Алина подписалась и под пунктом о том, что у них не будет общих детей. Потому что у Никиты уже есть дети от первого брака. Они взрослые, он их любит и не хочет, чтобы они в том сомневались.
И его дети получили окончательное заверение в отцовской преданности. Большая шестикомнатная квартира под тысячу метров в отреставрированном особняке в центре, где сейчас живет Никита, завещана старшей дочери Стелле. Все его сбережения достанутся младшему сыну Валерию. Сейчас Стелла с мужем и оболтус Валера, который в свои двадцать пять не работает и не учится, живут в той трехкомнатной квартире Никиты, где и родились. Их мать давно уехала с другим мужем во Францию. Благополучное семейство. Никита – сын экс-министра правительства, у него собственное агентство по дизайну элитных интерьеров. И ему понадобилась вторая жена, Алина, после развода с первой, потому что он так себе представляет семейный клан. Чудесные отношения с детьми и с первой женой и безупречный, упорядоченный до последней запятой брак с женщиной, которая на пятнадцать лет моложе.
Она скромная учительница с образованием и вкусом. У нее есть своя однокомнатная квартира в обычном доме, которую подарил ей папа перед своей смертью. Он всю жизнь откладывал, чтобы у любимой доченьки был свой собственный угол. Алина с мужем ходят в галереи, а также на выставки детского рисунка, в них принимают участие ученики Алины. И еще они непременно приходят на семейные вечера, которые устраивает Стелла. Это обязательная иллюстрация и пик семейной идиллии.
– Ах ты ж черт, – сообразила Алина. – Праздники! Они же точно устроят свои посиделки.
И что делать, куда деваться, как прятаться, что говорить?
Она не может не только встать и одеться, чтобы потом долго сидеть на стуле в чужом доме. Она не может даже толком объяснить, в чем дело. А дело, собственно, в приступе неприятия той совершенной конструкции, в которой она законсервирована, как в стеклянной банке.
Человек болеет или просто не в настроении. Самое нормальное для него – это сказать всем: «Я ничего не хочу». Закрыть дверь, лечь под одеяло и зажмуриться. Но в брачном контракте есть глава под названием «Болезни и нетрудоспособность». Там прописано все – от насморка длиной в три дня до увечья в результате катастрофы. Взаимные права и обязанности. Стороны берут на себя обязательства, но они остаются при своих личных правах, вплоть до развода.
Когда Алина дала все это прочитать своей подруге Ире, та одолела первые страницы, потом упала в изнеможении на диван:
– Мама дорогая, зачем же ты всю эту фигню подписала?
И Алина, оскорбленная ее изумлением, даже насмешкой, вдруг, неожиданно для самой себя, произнесла суровую речь:
– А я объясню. Я скажу зачем. Точнее, почему. Потому что есть миллионы женщин, которые выходят замуж по самой важной для них причине: любовь-морковь. Они любят, им сказали, что их любят, они собрались слиться в экстазе. Любая бумажка с печатью их только оскорбит. И ни одна из них не знает, что с нею станет, если муж через месяц заявится пьяный и на четвереньках. Что будет, если он пробьет ей голову сковородкой.
Если он выбросит в окно их ребенка. Он у нее прописан или она у него, и ее запросто не выпустят из квартиры, чтобы дойти до суда. Или выбьют зубы до того, как она захочет позвонить в полицию. А вот в этой «фигне», как ты выразилась, все прописано. Даже последствия грубости одной из сторон или неуважения к моральным ценностям.
– Вообще-то… Не знаю. Может, так и правильно, – проблеяла Ирка. – Непривычно только как-то.
– В том и суть, – загадочно подытожила Алина.
А сейчас ей тошно от этой канцелярской предопределенности. От того, что на этих страницах ни слова о том, как заставить другого человека любить, хотеть или страдать. Как себя заставить терпеть все эти китайские церемонии. Как обнаружить в ее отношениях с умным и образованным мужем хоть искру доверия. С его стороны, с ее стороны.
Алина давно не испытывает потребности говорить мужу правду, она не напрягается, чтобы распознать его ложь. Какой смысл, если есть эти страницы с параграфами.
И она чуть не завыла в голос, когда раздался звонок от Никиты.
Да, завтра вечер у Стеллы. Он заедет за ней в семь часов. Она будет готова.
На следующий день Алина провалялась в постели до двух часов дня. Потом долго отмокала в ванне с пеной. Лежа, умудрилась помыть голову. Затем все же разогрела свой обед и плотно поела. Она никогда не ест стряпню Стеллы. По разным причинам. Но мучиться от голода она там не собирается. Еще раз тщательно умылась, почистила зубы, полежала с маской и стала собираться.
Прежде всего подумала о том, в чем будет Стелла. Май, весна. Наверное, в красном или розовом. Значит, Алина наденет белую блузку мужского покроя и широкие черные шелковые брюки. Строго, элегантно, благородный контраст перебьет и в то же время подчеркнет пошлость пристрастия Стеллы к якобы женственным цветам.
Если быть с собой честной и беспристрастной – а настроение сейчас именно такое, – то они обе далеко не женственные кошечки.
Как назло, Стелла, как и Алина, натуральная, чуть подкрашенная шатенка, крепкого, устойчивого сложения.
У обеих ни высокой груди, ни тонкой талии, ни томной прелести в лице. Таких женщин добрые люди называют интересными, но не красивыми.
Алина себе в принципе нравится, но меньше всего ей хочется сидеть за одним столом с той, что на нее внешне похожа. К тому же разница в возрасте между ними – всего пять лет в пользу Стеллы. И если говорить о достоинствах дочери Никиты, нельзя не отметить непринужденность ее манер, естественного и вроде бы доброжелательного поведения, прелестного, заразительного смеха.
Стелла – актриса, вот откуда внешние пленительные проявления. Хорошо подготовленная, профессионально обученная актриса, у которой таланта, конечно, ни на грош. Но для нее всегда есть выигрышные и денежные роли второго плана в бесконечных сериалах. Их, наверное, и пишут для родственниц влиятельных людей.
Алина хмуро взглянула в глаза своего отражения. Добилась, чего хотела, своей идиотской объективностью? Прелестный смех, естественное, обаятельное поведение…
Теперь сама Алина надуется и будет мрачно сидеть, не в силах ни улыбнуться, ни сказать что-то непринужденное. Она же не актриса. Она училка на полторы ставки с издерганными нервами. Потому папа и купил ей эту квартиру, он понимал ее лучше всех. Он знал, что она ни с кем не уживется, хотел, чтобы был какой-то тыл. А тогда…
Тогда Алина чуть руки на себя не наложила, потому что ее бросил любовник. Она его даже не любила. Но не хотела жить жалкой брошенкой. Она выносила только присутствие папы, безоговорочно ее обожавшего, а на маму в любой момент могла броситься чуть ли не с кулаками.
Эта мамина манера говорить с позиции последней инстанции: «Ты же не думала, что он тебя любит?»
– Не твое дело, – заходилась в ярости Алина.
И подписывала себе мамин приговор: «Она еще и неврастеничка».
Так. Это совсем лишнее – вспоминать свои беды и мамино умение поставить клеймо на самое больное место. Нужно срочно вспоминать что-то хорошее.