Столько антиквариата даже местный музей не имел. Дима рассматривал ар-нувошные вычурные фарфоровые и бронзовые фигурки – женщин, детей и собак – и лампионы с треснувшими шарами-абажурами; листал подшивки «Вестника знания» за тысяча девятьсот седьмой год, тяжелые тома «Вселенной и человечества» и семейные альбомы с массивными серебряными застежками с фотографиями дам с прямыми корсетными спинами и бравых военных в усах. Попутно выкладывал Елене Станиславовне городские байки и сплетни, так как в последнее время старая дама почти не выходила. Он подарил ей свою картину «Венецианский карнавал» с пляшущими Арлекином, Пьеро и Коломбиной, а вокруг гирлянды и фейерверки. Елена Станиславовна долго рассматривала картину, а потом заплакала, вспомнив, как однажды была с мужем в Венеции…
Диме нравилось ходить к ней в гости просто так, по-человечески, но и шкурный интересец имел место быть. Дима нацелился на бронзовую фигурку полуобнаженной женщины в хламиде: головка и глазки опущены, одной рукой отводит хламиду, открывая красивые грудки. Называется «Природа, раскрывающаяся перед Наукой», автор – француз Барриа. Елена Станиславовна произносила это по-французски, с этаким прононсом: «Ля Натюр се деволян а ля Сьянс»[2].
Такая же, только двухметровая, из разноцветного драгоценного мрамора с детальками из малахита и лазурита, стоит на торжественной лестнице Национальной консерватории в Париже, где Елена Станиславовна с мужем, большим советским начальником, побывала лично. А на бронзовую она наткнулась в лавке старьевщика на Монмартре и не удержалась, купила, хотя супруг был категорически против. Он вообще был немного… как бы это… слишком серьезен и бука, не понимал искусства. Ерунда все это, говорил он жене, которая тянула его гулять по Парижу, в музеи и парки. Ерунда и несерьезно, разве это главное в жизни? Главным в жизни, по его мнению, была борьба за светлое будущее человечества. «Природу» она все-таки купила. Старьевщик сказал: фигурка очень дорогая, прижизненный факсимильный продукт, с подписью скульптора, таких раз-два и обчелся. Они даже в справочниках не упоминаются по причине малочисленности. Она влюбилась в «Природу» сразу и бесповоротно: было что-то в фигурке до того нежное, хрупкое и женственное, полускрытая тайна и намек, что невозможно было устоять.
Вот на нее-то и нацелился Дима Щука. Запала ему в душу женщина в хламиде с нежным личиком и опущенными глазками, отводящая рукой покрывало. Выполнена она в его любимом стиле ар-нуво, хотя Барриа скорее классик, чем модернист. Дима, разумеется, нашел все о скульптуре и его работах в Интернете, был подкован, хотя французским языком не владел. И втемяшилось ему в голову, что Елена Станиславовна когда-нибудь подарит ему «Природу» или завещает, на худой конец, зная о его любви. Жалко ей, что ли? Они же друзья.
Кстати, насчет любви. Необходимо заметить, что Дима, как ни странно, несмотря на несколько небрежный облик, пользуется успехом у женщин. Он красив, высок, разговорчив, правда, слегка закладывает за воротник. Это ладно, ничего, художникам нужно вдохновение, а оно подталкивается чем? Где источник?
Все знают: вино и женщины. То-то. Время от времени та или иная подруга пытается прибрать его к рукам, приучить к дому, к горячей пище и ночевкам в собственной спальне, к ежедневной работе над семейными портретами в гламурном антураже в виде известных исторических персон, но Дима, несмотря на дебиловатый вид, как выразилась одна из соискательниц, умеет выскальзывать из рук. Ну еще пара-другая раздражающих черт, вроде громкого, на редкость неприятного сиплого голоса, болтливости, абсолютного безразличия к внешнему виду и одежде, о чем уже упоминалось, а также привирания и… да что там греха таить! Необязательности и желания при случае наколоть заказчика: пообещать оформить зал и броситься в бега, а аванс уже растрачен – опять-таки без всякого сознательного злого умысла, а просто так получается. В итоге прилетала Диме за его художества пара-другая лещей, но оптимизма он при этом не терял, летел по жизни дальше, с интересом и любопытством озираясь по сторонам.
А в промежутках Дима писал картины. Так, например, недавно он закончил автопортрет в виде испанского гранда: из-под берета с пером вьющиеся локоны, в черном бархатном камзоле с кружевным воротником. Стоит, опираясь локтем на балюстраду, весь из себя задумчивый, смотрит на зрителя; во взгляде легкая грусть и как бы разочарование. Красив до невозможности, ничего не скажешь. Внизу справа витиеватые буквы: большая «Д» и маленькая «и» – «Ди». Он все картины так подписывает. Называется «Кавалер в черном». О том, что это автопортрет, Дима скромно умолчал, да это и так видно.
…Антикварный магазин «Старая лампа» притулился в переулочке рядом с крутым рестораном «Синий бархат». Чтобы добраться до торгового и выставочного зала, нужно спуститься в полуподвал – там семь ступенек, – затем пройти по коридорчику и упереться в дверь, ведущую в длинное помещение, набитое разным хламом: от старых чугунных утюгов до траченных молью чучел лисиц, барсуков и оленьих рогов. Запах старой кладовки так и шибает в нос. В торце крошечная комнатка, кабинет хозяина заведения, приятеля Димы, Артура Головатого. Туда втиснуты старинный письменный стол со старомодным чернильным прибором в виде головы Ильи Муромца в шлеме, потертое кожаное кресло с золотыми гвоздиками и кожаный диванчик с высокой спинкой, полочкой и зеркалом.
Над креслом висит металлический сейф, по бокам пара картин: натюрморт с яблоками и пейзаж с грозовым небом. Кофейный аппарат притулился в углу рядом с диваном, там же стенной шкафчик с чашками, сахарницей и пачкой кофе. Окон в кабинете нет, поэтому тут всегда горит торшер под большим темно-желтым абажуром с кистями и зеленая настольная лампа, создавая приятный таинственный полумрак.
Дима пнул дверь ногой и вошел в кабинет. Артур, говоривший по телефону, кивком указал ему на диванчик. Художник непринужденно упал, вытянув ноги на середину комнаты; диванчик угрожающе затрещал, затрепетала бахрома абажура.
Артур Головатый похож на модель из журнала мод, настолько все в нем прекрасно и упорядоченно: аккуратная прическа, белоснежная рубашка, темно-зеленый замшевый пиджак, небрежно брошенный на спинку кресла, красивые руки… Массивный золотой браслет и черненого серебра перстень с сердоликом на безымянном пальце правой руки говорят о маленькой слабости к украшательству себя, весьма простительной, впрочем. Выражение иронической благожелательности на приятном лице добавляет шарма и под стать всему остальному. Всем этим Артур выгодно отличается от вечно расхристанного Димы Щуки. Злые языки сплетничают, что Артур торгует антиквариатом не совсем… как бы это покрасивее выразиться… Добытым не совсем честным путем, одним словом, вроде даже прибывающим из других городов, и его «Старая лампа» типа перевалочный антикварный хаб, не упоминая уже о черных археологах. Но чего только люди не выдумают! Художник ничего такого за Артуром не замечал, хотя знакомы они были с детства. Когда-то дружили, теперь стали еще и деловыми партнерами. Артур пристраивает Димины картины, тот, в свою очередь, ищет всякий хлам на барахолках, блошиных рынках, а также в частном секторе и приносит другу.
– Димыч, привет! – Артур отложил айфон. – Что нового?
– Умерла Домбровская, Елена Станиславовна. Помнишь, я рассказывал?
– Бабка, которой сто лет?
– Какие сто? Ей было всего девяносто три.
– Ну и?…
– Опоздал малость, все увезла правнучка.
– Кто такая?
– Зовут Элеонора Бычкова. Сосед Домбровской говорит: вся в прабабку, с норовом. Загляну на днях, на хрен ей столько барахла. Адрес я взял. Деньги всем нужны.
Артур наморщил лоб:
– А что там есть, напомни!
– Ну что… Пара ламп, стекло и бронза, ар нуво, классика… – начал перечислять Дима. – Кое-какая бронза… «Природа» Барриа, нубийская танцовщица Чипаруса, женщина с пуделем. Еще фарфор Даултон, шесть женских фигурок, начало прошлого века. Китайские вазы и всякие будды, фаянс. Один слоновой кости вроде. Еще музыкальная шкатулка с балериной и шахматы, слоновая кость, лет сто. Целая библиотека, в хорошем состоянии. Подшивки «Вестника знания» лет за десять, немецкие авторы от Брокгауза и Ефрона, их же Шекспир и четыре тома «Вселенной и человечества» с медными пластинами. Несколько картин, туфта, но старые. И всякое-разное, мелочовка: бижу, семейные альбомы, столовое серебро, посуда, подсвечники. Коллекция шляп и кружев, вид нетоварный. Обувь прошлого века, сам понимаешь… – Дима хихикнул. – Елена Станиславовна ничего не выбрасывала, во всяком случае, дальше сарая. Правнучка самый смак вывезла, а остальное хапнули соседи. Кстати, тебе резной буфет не нужен? Могу поспособствовать. Тонна весу, с фруктами и листьями, вставки цветного стекла. Правда, нужна реставрация.
– Пока не надо. Когда к наследнице? Где она живет, кстати?
– Можно завтра. Хочешь, вместе? Живет в центре, дом с арками, окно как раз над аркой. Около филармонии.
– Ого, в самом центре! Дорогой район. Она кто?
– Хрен ее знает. Квартира Елены Станиславовны, муж был большой шишкой, а когда вышел на пенсию, они переехали в дом ее родителей. Квартиру оставили детям, те своим, а от них уже перепало этой самой Элеоноре. Пойдешь?
– Давай пока сам, Димыч, а потом посмотрим. Кофе будешь?
– Буду! – обрадовался Дима. – А пожрать?
– Сухарики. Давай, вари, на меня тоже. Мне тут надо перекинуться кое с кем… – Артур потянулся за телефоном; Дима кивнул и занялся кофе.
– Кстати, твоего испанца с воротником хотят купить, – позже сказал Артур, отпивая кофе. – Дают неплохую цену. Не надумал?
– Не, не надумал. Самому нравится.
– Ну, смотри. В случае чего свистнешь.
Некоторое время они молча пили кофе; художник громко отхлебывал и хрустел сухариками.
– Ты бы, Димыч, собой занялся, что ли, – заметил Артур. – А то чисто бомж. Пойдешь к правнучке, не забудь побриться, переоденься… Душ прими, наконец. Приличные шмотки есть? Дама все-таки.