― И ты поверил? Наивный Николлино! Нет, боюсь, что тебе еще долго не услышать ласковых слов от твоей дорогой Марианы… Возможно, она тебе их никогда не напишет. Письмо, о котором я вел речь, было послано вашим стряпчим Грегорио, и там нет ничего, кроме устаревших новостей из Брюгге и скверно зашифрованных рыночных цен. Все это совершенно бесполезно, поскольку писал он еще в январе.
Николас по-прежнему стоял неподвижно, одной рукой хватаясь за спинку скамьи.
― Так я могу получить письмо?
― Разумеется, ― кивнул Дориа. ― Но сперва еще одна новость… Погоди-ка… ― Он принялся листать потертые страницы… ― Ах, да, вот это вам всем должно прийтись по душе. Милорд Саймон Килмирренский наконец произвел на свет наследника. Его жена разродилась в январе.
Он тут же поспешил поднять глаза, но увидел лишь профиль Николаса, который о чем-то совещался с Лоппе.
― Я слышал вещи и поинтереснее, ― бросил Тоби небрежно. ― Так нам нужно это письмо, или нет?
― Думаю, что да, ― отозвался Годскалк. ― Поскольку оно стоило человеку жизни. И кто же у него родился, коли на то пошло?
― Сын. Они назвали мальчика Генри. Он унаследует все земли в Шотландии и во Франции… Как, должно быть, сейчас горд его отец! Бедняга Николас. В двадцать лет он по-прежнему бездетен и обречен на отсутствие наследников, по крайней мере, пока жива прелестная Мариана. Я мог бы пожалеть его, если бы это не было для меня так выгодно.
Николас с маской бесконечного терпения на лице выслушал эти слова.
― Благодарю, ― проронил он наконец. ― И если ты захочешь смерти еще кому-то из своих друзей, ― только дай нам знак. Иначе мы не будем знать, кого именно выбрать.
Взяв письмо, он бросил взгляд на почерк и подпись, прежде чем сунуть его в кошель на поясе, и отвернулся, вмиг позабыв о существовании Дориа. Тоби с Годскалком последовали за ним. Лоппе уже ушел вперед, чтобы приготовить лошадь. Пешком у них ушло бы на дорогу не меньше десяти минут… На вид Николас чувствовал себя вполне неплохо, ― но внешность, как и все остальное в нем, была обманчива. К примеру, без помощи Лоппе он никогда не смог бы сесть в седло, а затем поехал очень медленно, словно действительно был крепко пьян. Лоппе вел лошадь под уздцы, а Годскалк шагал с другой стороны. Перехватив взгляд священника, Тоби двинулся следом.
Так, значит, у Саймона Килмиррена, наконец, родился ребенок. Это не было нужды обсуждать вслух. Годскалк знал, что сам Николас считает себя непризнанным сыном этого шотландского лорда, но теперь вторая жена, Кателина, родила Саймону законного наследника, и тот со временем завладеет всем, на что мог бы надеяться Николас, включая и отцовскую любовь. С этим соперником бывший подмастерье ничего бы не смог поделать.
Дориа, судя по всему, не имел ни малейшего понятия об истинной значимости известий, которые преподнес с такой игривой легкостью. Слава Богу, истина насчет Саймона и Николаса была известна лишь узкому кругу посвященных. Дориа знал лишь то, что было известно Катерине: шотландский лорд Саймон ненавидел и всячески преследовал Николаса, вот почему он решил поддразнить их, поведав о его удаче. Ему это вполне удалось.
Да, Дориа добился желаемого. На полпути к дому Годскалк неожиданно обернулся:
― Тоби?
Лекарь кивнул.
― Знаю… Ладно, вы проследите за ним, а я побегу вперед и там все устрою. Он чувствует себя куда хуже, чем кажется. ― И, завидев тревогу на лице Лоппе, поспешил добавить: ― Можешь не беспокоиться, у него крепкое здоровье. Он поправится.
Лоппе ответил лекарю задумчивым взглядом.
― Я вижу, ты огорчен. Что он сказал насчет императора?
Тоби, уже собравшийся бежать, запнулся.
― Так это правда? ― спросил он.
― Их с мессером Пагано проводили в бани, ― ответил чернокожий. ― Да, это правда.
― А насчет императора? ― продолжил лекарь.
― Басилевс был там и высказал свое желание.
Годскалк выжидательно уставился на Лоппе, и лекарь тоже не сводил с него взгляда.
― Но он ничего не добился, ― закончил тот. ― Думаю, вам пора идти, мастер Тобиас.
Любопытный разговор, если только как следует над этим не задумываться… По мнению Тоби, чернокожий пытался подсластить доктору пилюлю, ― а вдруг, в противном случае, тот без должного тщания отнесется к своему пациенту… Подобное великодушие не могло не восхищать, но скрытый смысл его вызывал досаду, и потому Тоби не знал, верить или не верить заверениям Лоппе. Впрочем, он все равно сделал то, чего от него ожидали: подобрал полы длинного одеяния и пустился бегом.
События последующих дней напрочь выпали из памяти Николаса, поскольку это время он провел в собственном мире, порожденном лихорадочным бредом. Он то и дело вел беседы с какими-то людьми на темы, вспоминать о которых ему позже не хотелось. Часто он слышал собственный голос, кому-то объяснявший все это. Иногда приходил утешительный ответ: разумный, успокаивающий голос твердил, что нет смысла ни о чем думать сейчас, а лучше всего будет немного поспать. Порой голос этот словно бы принадлежал Годскалку, а иногда ― Лоппе или лекарю Тоби. Но Николас никогда не видел их лиц.
Те же лица, что являлись перед его мысленным взором, никак не способствовали крепкому сну. Им было наплевать, что он весь дрожал в лихорадке, обливался потом или корчился в судорогах. Но, впрочем, к безразличию он давно привык, ― и даже радовался этому. Он лишь досадовал, что они то и дело заявляют на него свои права.
Особенно женщина. Он пытался прогнать ее, объяснить, что ему нечего ей предложить, но она не желала слушать. Порой она даже усаживалась рядом с ним на постель, пропахшую болезнью, и рыдала безутешно, словно кто-то оскорбил ее до глубины души. Иногда она являлась обнаженной, и каштановые волосы рассыпались по белоснежным плечам. Иногда ― была одета как замужняя дама, прятала локоны под высоким бархатным чепцом… Но всегда в глазах ее стоял тот же вопрос: «Будь ты стряпчим, ты бы женился на мне?» «Нет, ― повторял он, ― Конечно, нет. Ведь я же в Трапезунде, и у меня болотная лихорадка». Но она не слушала, раз за разом все твердя о своем: «Ты смог бы добиться высокого положения благодаря браку…»
Однажды Николасу показалось, будто он стоит у постели, а она раскинулась перед ним, очаровательная и желанная, ― и он осознал, сколь сильно ее, должно быть, оскорбляет такое равнодушие…
Еще нередко случалось, что пар разъедал ему глаза, и тогда кто-нибудь должен был поспешить на помощь с полотенцем, чтобы вытереть Николасу лицо.
Но даже тогда в отдалении он по-прежнему видел ее обнаженное тело и слышал голос: «Может, порекомендуешь меня кому-нибудь из друзей?». На это он вслух выкрикивал ей: «Кателина!» Но больше ничего не мог добавить. А когда белый туман, наконец, развеялся, женщины больше не было рядом, и он так ничего и не сказал.
Последнее видение пришло к Николасу, уже когда лихорадка слегка отступила, и сознание начало возвращаться к нему. На сей раз это точно была Кателина ван Борселен, беременная и исполненная ненависти, ― какой он последний раз видел ее в Брюгге. Глазами Николас поискал ее сына, и она сказала:
― Я назвала его Генри.
Он ощутил облегчение, ведь сказать предстояло так много, ― если только она позволит.
― Кателина! Только не говори Саймону. Но однажды скажи мальчику правду о его отце. Нельзя, чтобы он считал себя сыном Саймона. Жаак будет бить его, и Джордан тоже. Кателина… Не надо наказывать мальчика за то, что я сделал с тобой.
Ее лицо, преисполненное гнева, нависало над ним. В глазах застыло презрение и ужас. Кончиками пальцев она провела по шраму на его щеке, и рана заболела, словно открылась вновь.
― Не позволяй Джордану заклеймить его, ― взмолился Николас. ― Не взваливай на мальчика такое бремя.
Лицо изменилось, ― но лишь внешне, а выражение его осталось прежним. Длинные каштановые волосы исчезли: этот человек был совершенно лысым. Но смотрел он на Николаса с тем же презрением, что и Кателина, и так же поджимал тонкие губы. Тоби убрал руку от шрама на щеке Николаса.
Лишь теперь он понял, что лежит на своей постели во флорентийском фондако в Трапезунде. Рядом, на кровати, сидел лекарь, который уже дважды выхаживал его после болезни, но впервые приветствовал его выздоровление таким выражением лица. У окна стоял священник Годскалк и, судя по его виду, случилось нечто очень важное.
Ну, разумеется. Он ведь говорил во сне. Николас помнил собственную настойчивость, потребность убедить Катерину…
Он припомнил, что ему снилось, и понял, что натворил. Слишком ослабевший, чтобы пошевельнуться, он лежал неподвижно, но с открытыми глазами, и не сводил взгляда с Тоби. Только глупец или слабак взывает к сочувствию!
― Так это твой дед оставил тебе на память шрам? ― поинтересовался лекарь.
Итак, начинается.
― Да, ― подтвердил Николас, и сам удивился, как ровно звучит его голос.
― И он был разорен. Все твои враги разорились или погибли, ― за исключением Саймона. Ты пощадил его. Мы хвалили тебя за это. Пощадил его!
Глаза Тоби округлились, а зрачки сузились до булавочных головок, ― как у рассерженной совы. Николас выдержал его взгляд без единого слова.
― Стало быть, Саймон не ведает об этом, но Генри, его наследник, на самом деле ― твой сын? ― неумолимо продолжил лекарь.
― Нет, ― возразил Николас. Это было бесполезно, но он все же попытался отрицать.
― И хотя он ненавидит тебя, но сына твоего будет растить и лелеять. Твой сын получит все, что ты мог бы желать, а его жена останется твоей любовницей.
― Нет, ― повторил Николас. И, помолчав, добавил: ― Кателина была верна супружеским обетам. И я ― тоже.
Годскалк подал голос от окна.
― Сравни даты, Тоби. Ребенок был зачат до брака.
― Так ты изнасиловал ее? ― воскликнул Тоби. ― Как вообще вы могли встретиться ― подмастерье и наследница семейства ван Борселен?! Ты заманил ее в ловушку и надругался?
― Нет. Да… ― Пар вновь начал разъедать Николасу глаза. То есть, конечно, не пар, а пот, но на сей раз никто не пришел с полотенцем. ― Я не знал, что они с Саймоном поженятся. Если вы скажете ему… обо всем… он, наверное, убьет ее. И