Они смотрели на него с таким видом, словно и впрямь рассчитывали получить ответ. И Николас отозвался:
― Особенно тяжело было изображать лихорадку.
Только тогда они ушли.
Лоппе, промокая ему лицо, мокрое от пота, спросил:
― Ты получил все, что хотел?
― Да, я все еще жив, ― ответил Николас.
― Помрешь, если не успокоишься. Помрешь еще до того, как тебе исполнится тридцать.
― Двадцать, ― поправил Николас. ― Она всегда говорила ― «двадцать». Нет, не умру. Я крепкий и сильный, как ты.
Ткань, касавшаяся лица, стала сухой и горячей: у Николаса опять поднимался жар. Лоппе смочил ее в прохладной воде.
― А что ты еще слышал? ― спросил он.
― Как ты лгал им всем. Очень убедительно, спасибо.
― Но ты все равно пойдешь дальше?
― А чем я хуже Язона? ― парировал Николас.
Чернокожий в ответ лишь презрительно хмыкнул, и он с трудом удержался от улыбки.
― К чему мы пришли? Я бросил в землю семя и пожал войну.
Лоппе убрал тряпку.
― Ты правда хочешь выздороветь?
Николас открыл глаза. Негр сердито смотрел на него.
― Даже мне… даже мне ты не веришь, да?
Комната вокруг затянулась туманом, затем очертания вновь сделались четкими, ― но лишь с огромным трудом. Может, он правда умрет прежде, чем ему исполнится тридцать?.. Даже в Абруцци не было так скверно.
― Чего ты хочешь от меня? ― удивился Николас. ― Никто никому не поверяет всех тайн без остатка.
Лоппе с серьезным видом взирал на него.
― Я доверяю тебе. ― Взгляд его чем-то был похож на взгляд отца Годскалка.
― Не стоит, ― сказал ему Николас.
Глава двадцать вторая
Тем временем в Брюгге стряпчий Грегорио, даже не подозревавший, о том, какие последствия вызвало его письмо, с нетерпением ожидал встречи с лордом Саймоном Килмирреном и намеревался потребовать у того ответа за все его действия против Николаса и Катерины де Шаретти. При любви Грегорио к симметрии ему казалось справедливым, что встреча эта состоится благодаря созыву капитула благороднейшего из всех рыцарских орденов: Ордена Золотого Руна. Разумеется, он не забыл послание, которое отправил из Брюгге в январе, и знал, что Николас получит это письмо не раньше апреля в Трапезунде. О взаимоотношениях Саймона и Николаса ему было хорошо известно. Напротив, он ровным счетом ничего не знал о взаимоотношениям между Николасом и новой женой шотландца.
Поверенный долго размышлял, прежде чем известить Николаса о связи его соперника Пагано Дориа с шотландским лордом. Еще труднее было смягчить известие о похищении Катерины де Шаретти, ― хотя, вероятнее всего, к тому времени фламандец уже узнал об этом сам. Грегорио представлял, как подействует такая новость на Николаса; но не мог даже вообразить, что тот предпримет в ответ.
По сравнению со всем этим рождение сына у Саймона было лишь малозначимым событием, и все же он счел своим долгом сообщить об этом в Трапезунд, ведь появление нежданного наследника едва ли можно было считать хорошей новостью. С другой стороны, возможно, рождение ребенка отвлекло бы шотландца от соперничества с сыном первой жены. В свою очередь Николас, освободившись от этой давней вражды, мог бы наконец начать обустраивать собственную жизнь и оставить Саймона в покое. Разумеется, после того, как разделался бы с Пагано Дориа.
И после того, как Грегорио лично предупредил бы Саймона, что намерен подать на того в суд, если не прекратятся все эти бессмысленные военные действия.
Десятый капитул Ордена Золотого Руна должен был собраться второго мая в городе Сент-Омере, в провинции Артуа, ― удобное место как для французских, так и для бургундских рыцарей. Герцог Филипп, основатель ордена, вместе со всем двором переехал на запад из Брюсселя за месяц до этого и провел пасхальную неделю в Брюгге и в Генте. Для Брюгге появление в Принценхофе сотен придворных и челядинцев было событием не меньшим по значимости, чем приход фландрских галер. Толчея была такая, что по городу, казалось, невозможно пройти, и все трудились с утра до ночи, не покладая рук, стараясь заработать как можно больше. Грегорио сбивался с ног, пытаясь услужить всем клиентам. Лишь когда владыка Фландрии и Бургундии покинул Брюгге, стряпчий смог перевести дух и послать слугу, чтобы разузнать, когда семейство ван Борселен намерено поселиться на Сильвер-стрете.
― Они там уже были, ― поведал слуга по возвращении. ― Они приехали из Вейре, но миновали Брюгге без остановок. Милорд Франк и милорд Генри Вейре, а также милорд Вольферт с супругой и сыном, а также милорд Флоренс, его жена и их дочь Кателина с мужем Саймоном.
Этот человек служил у них совсем недавно, поэтому Грегорио и послал его с этим поручением.
― И они покинули Брюгге все вместе? ― поинтересовался он.
― После того, как навестили милорда Грутхусе. Затем они все отправились в Артуа.
Поблагодарив слугу, Грегорио в задумчивости принялся разбирать бумаги на столе. Этого следовало ожидать… Луи де Грутхусе был женат на одной из ван Борселен, и ныне числился в фаворитах у герцога. Несомненно, он намеревался поселиться в Сент-Омере со всей пышностью, достойной его связей и происхождения. Саймон и Кателина, разумеется, решили сопровождать своих родичей. Едва ли стряпчий смог бы перехватить их по пути. Однако не мог он сейчас и покинуть город, где у него было слишком много дел, ― хотя помощники справлялись неплохо. Но зато теперь у Грегорио появился повод навестить Ансельма Адорне. С этого он и решил начать.
Иерусалимский особняк, примыкавший к церкви, выстроенной Адорне для своей семьи, располагался на берегу канала, поэтому стряпчий направился туда на лодке, заранее послав слугу, дабы уведомить о своем визите. Поприветствовать его на причал вышел управляющий дома. Со времени отъезда Марианы де Шаретти Грегорио пару раз уже встречался с мессером Ансельмом, у которого жила теперь Тильда, старшая дочь демуазель; стряпчий с удовлетворением отметил, что девочка выглядела вполне ухоженной и довольной жизнью. Тем не менее, в обращении с Ансельмом Адорне требовалась разумная осторожность. Ведь несмотря на то, что семейство его давно обосновалось и процветало в Брюгге, сам он родом происходил из Генуи, так же, как и Дориа, и даже состоял с ними в отдаленном родстве.
В прошлом году из дружеских побуждений Ансельм Адорне одобрил неожиданный брак Николаса и Марианы де Шаретти, который был заключен здесь же, в его церкви. Ему не пришлось впоследствии сожалеть об этом, однако поначалу ни Адорне, ни его супруга не приветствовали этот союз, принесший столько несчастья детям Марианы. Тильда, которой в ту пору исполнилось тринадцать лет, возненавидела Николаса… С тех пор, скорее всего, ее чувства мало изменились. Впрочем, на ее отношения с Адорне это никак не повлияло, хотя мессер Ансельм всегда отзывался о Николасе с дружелюбием и даже с восхищением.
Тильда в свою очередь никогда не заговаривала о своем отчиме первой. За прошлый год она сильно изменилась внешне, и стала похожа на покойного брата. Темные волосы оставались жидкими и тусклыми и ничем не напоминали роскошные кудри матери и сестры. Кончик носа, приплюснутый, как у Феликса, краснел, когда она волновалась… Но под этой непритязательной внешностью таился острый ум. Однажды Тильда устроила поверенному настоящий допрос о делах и займах компании, и вела себя при этом совершенно по-взрослому: Грегорио понял, что подвергается тщательной проверке. Помимо этого, она немало времени проводила в доме Генри ван Борселена, в особенности когда из Шотландии туда приезжал его внук. Разумеется, Тильду интересовал отнюдь не мальчик, а юный Лиддел, его наставник.
Это не слишком тревожило стряпчего, поскольку жена Адорне, спокойная рассудительная женщина, надежно присматривала за девочкой. Все еще вполне могло обернуться к лучшему. Шотландец Лиддел был благородного происхождения, а Тильда как раз достигла возраста, подходящего для замужества. Впрочем, с этим все равно следовало подождать до возвращения демуазель.
Всем знакомым было объявлено, что Мариана де Шаретти отправилась во Флоренцию, дабы там побыть со своей младшей дочерью Катериной. Никто не стал задавать вопросов. В марте она отбыла вместе со слугами и вооруженным эскортом, а нынче утром слуги вернулись в Брюгге с веселым, расслабленным видом людей, за которыми по дороге никто не присматривал, которые получили довольно денег и по пути насладились обществом доступных девиц, ― о чем, по счастью, никогда не узнают их жены. С таким же веселым видом они доложили Грегорио: госпожа добралась до Дижона в целости и сохранности и там, как обещано, они подыскали ей спутников для второй части путешествия. Из прежних слуг с демуазель осталась только горничная Тассе. Она сказала, что теперь поедет в Женеву, а потом, через перевалы ― в Италию. Никаких трудностей не будет. Демуазель ― прирожденная путешественница.
Воистину, так оно и было… Пересказывая все это Ансельму Адорне и его супруге в их роскошной гостиной, Грегорио постоянно чувствовал на себе сердитый взгляд Тильды. Конечно, ей не нравилось, что мать уехала так поспешно. Конечно, ей не нравилось, что мать именно Катерину, а не ее, Тильду, отправила в Антверпен и Флоренцию, а теперь и сама поехала к ней.
― А что она делала в Дижоне? ― поинтересовалась девочка.
Грегорио понял, что нужно быть очень осторожным.
― Она хотела навестить твоего дядюшку Тибо. Ты ведь знаешь, он живет там.
― Он сумасшедший, ― заявила Тильда ― Он такой старый, что уже ничего не помнит. Он даже мать не узнает, если она к нему приедет.
― Возможно, ― согласился стряпчий. ― Но там она сможет передохнуть, прежде чем продолжить путь. Кстати, она передала для тебя письмо.
Он порылся на поясе, стараясь ничего не перепутать. Второе письмо Марианы де Шаретти было адресовано ему самому. Там говорилось:
«Я не знаю, что делать. Старик исчез, никто не знает куда, и дом стоит пустой. Я сказала своим людям, что он уехал к друзьям моей покойной сестры, и тем временем смогла подыскать надежный эскорт для дальнейшего пути. Если Дориа спрятал старика где-то поблизости, мне нужно попытаться его отыскать. Если нет, то я