енная кровь… И гордо вскинутый подбородок шотландца… И его странный пустой, невидящий взгляд…
― Дорогие мои, ― внезапно послышался чей-то незнакомый голос. ― Полагаю, на сегодня довольно. Кателина, мне кажется, моему сыну нужно принять ванну и переодеться. А что с этой комнатой? Ох уж мне эти детские игры… Конечно, все это очень мило, но не имеет никакого отношения к скучному миру, в котором приходится выживать нам, взрослым. А когда дети вырастают, то, боюсь, это даже «милым» счесть уже никак нельзя. Право, сдается мне, нас больше никогда не пригласят в этот дом.
Саймон по-прежнему стоял неподвижно, и тогда голос холодно скомандовал:
― Опусти оружие, глупец. Или ты думаешь, я постесняюсь отдать слугам приказ, чтобы они выпороли тебя?
Шотландец побледнел как снег. Меч дрогнул в его руке, но, казалось, теперь он был направлен вовсе не на Грегорио… Однако Саймон все же опустил оружие.
― А вы, бедный мастер Грегорио… Что с вами такое?
На слух, как и на зрение, он уже не мог полагаться. Где-то в вышине стряпчий видел массивную фигуру человека, затянутого в пышный бархат и в меховой шляпе с такими широкими полями, что под ними от дождя без труда укрылась бы дюжина человек. Глаза незнакомца холодно изучали его.
Говорить Грегорио не мог. Ничуть не смущенный, незнакомец усмехнулся.
― Я виконт Джордан де Рибейрак. Вы слышали обо мне. Это мой корабль Саймон столь неразумно забрал в Антверпене без моего дозволения. Кажется, теперь парусник именуется «Дориа»? Что ж, вполне подходит для Колхиды и Золотого Руна. Золото нас просто преследует в этом королевстве. Но лучше уж пусть преследует золото, нежели законники, ибо, в отличие от моего сына, я предпочитаю разговоры действию. Желаете ли поговорить со мной, дражайший мастер Грегорио? Когда почувствуете себя лучше…
― Вы наблюдали? ― с трудом выдавил стряпчий. Словно сквозь туман он видел, что Кателина, до сих пор не произнесшая ни звука, отошла от окна и внимательно смотрела на них.
Джордан де Рибейрак усмехнулся.
― По-вашему, я ждал слишком долго, чтобы вмешаться? Мне было любопытно, станете ли вы сражаться. Вы защищались, не слишком хорошо, но все же… А теперь позвольте кто-нибудь осмотрит ваши раны.
Ухаживать за Грегорио вызвалась та же женщина в белом чепце, что встретила его по приходу в особняк. Похоже, она умела обращаться не только с младенцами, но и с ранеными, хотя, напичканный всевозможными снадобьями, он и чувствовал себя беспомощным, как ребенок.
Проснувшись, Грегорио обнаружил, что рядом горят свечи, а Джордан де Рибейрак восседает на стуле с высокой спинкой и пристально смотрит на него.
Стряпчий пошевелился.
― А, ― воскликнул толстяк. ― Я вижу, наш паладин пришел в себя. Очень рад. Мне бы очень не хотелось пропустить пиршество по случаю возведения Луи де Грутхусе в рыцарский сан. Надеюсь, вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы уйти?
― Разумеется, ― коротко подтвердил Грегорио. Он обнаружил, что на нем дублет и рубаха с чужого плеча. Перебинтованная рука причиняла невыносимую боль. ― Я уйду, когда получу то, за чем пришел.
Толстяк засмеялся, тряся двойным подбородком.
― Так значит, нам не стоит ждать благодарности за труды?
Грегорио стойко выдержал его взгляд.
― Разумеется, я благодарен. Большое спасибо.
― Поблагодарите Аньес. Это она вас спасла.
― Служанка вашего сына?
― Это он так думает, ― заявил Джордан де Рибейрак.
― Вы шпионите за ним?
― Разумеется. Мы терпеть не можем друг друга, но это не означает, что я желаю выставить его перед всем миром не только убийцей, но еще и круглым болваном. Ни мной, ни Аньес не двигало простое человеколюбие, когда мы спасали жертв моего сына, мастер Грегорио. Вы и впрямь считаете, что бедняга Николас стоит десятерых таких, как Саймон?
― Думаю, это можно сказать не только о Николасе, ― парировал Грегорио, и все же не удержался, поморщившись, когда трость толстяка внезапно поднялась в воздух и многозначительно зависла прямо над раненой рукой. Затем кончик ее медленно передвинулся и уперся в здоровое плечо, и так же медленно вернулся на место.
― Попридержите язык, ― миролюбиво велел ему виконт де Рибейрак. ― Возможно, шрам на лице вашего юного хозяина, мастера Клааса, должен бы вам кое о чем напомнить. Ведь это именно он, как вам известно, добился моего изгнания из Франции. Или вы еще не в курсе всех подвигов вашего славного мальчика? Они значительно превосходят любые деяния бедняги Саймона.
― И все же… ― начал Грегорио…
― И все же вы желали бы, чтобы Саймон вернул в Европу нашего красавчика Дориа или хотя бы отменил данные ему приказы. Вы также желаете, чтобы Дориа понес наказание за то, что очаровал и даже взял в жены несчастную дочь Марианы де Шаретти. Вы хотите, чтобы брак этот был аннулирован, дабы спасти репутацию девочки и наказать Дориа в полной мере. И в обмен на это вы готовы сохранить в тайне роль моего сына во всей этой истории.
― Лучше я бы и сам бы не смог выразиться.
― Я вижу, вы удивлены. Не только вы один, мастер Грегорио, получили юридическое образование. Вы ведь понимаете, что обрекаете мессера Дориа на смерть или на вечное изгнание?
― Именно таково было мое намерение, ― подтвердил стряпчий.
― Но ведь он очень далеко от нас и еще может навредить вашей компании прежде, чем получит письмо от моего сына.
― Надеюсь, что он не успеет, ― промолвил Грегорио. ― Ибо тогда демуазель потребует полного возмещения убытков.
― За компанию. И она его получит, ― ответил Джордан де Рибейрак. ― Но за жизнь Николаса… ― Он подбросил в воздух, поймал и с легким хлопком положил на край постели серебряную монету. ― Видите ли, дорогой мой, участь Николаса такова, что он сам навлекает на себя соперничество, подозрения и враждебность других людей. Именно это и приведет его к гибели, и Пагано Дориа тут ни при чем. Я не стану платить вам за это.
― Но готовы ли вы выразить это на письме? ― потребовал Грегорио.
― Разумеется, ― подтвердил Джордан де Рибейрак. ― Как только вы предъявите доказательства, что именно мой сын стоял за похищением девочки.
― Я могу доказать, что Дориа был нанят вашим сыном, и что именно он захватил в Антверпене ваш корабль.
― С моего дозволения! ― немедленно парировал толстяк. ― Разумеется, именно я одолжил Саймону корабль. Это я попросил сына открыть отделение нашей компании в Генуе и послать своего человека в Трапезунд. Вы ведь знаете, что мы с сыном очень близки.
― Так вы станете все отрицать, если я выступлю с обвинениями? ― уточнил Грегорио. ― И не подпишете никаких бумаг? И кто знает, что может случиться за это время? Ведь письма в Трапезунд идут целых четыре месяца. ― Раненое плечо жгло огнем. ― Я вижу, что не сумел поставить вас на колени, ― заметил он с горечью.
― Очень мало кому это удается, ― заявил виконт. ― Но вы открыли мне глаза на очередную глупость сына, о которой я доселе не подозревал, и за это я благодарен. Разумеется, я не стану предлагать вам золото, ибо вы швырнете мне его в лицо. Взамен я помогу вам с комфортом добраться до дома и даже обещаю развлечения по пути для вас и для ваших людей.
― А ваш сын? ― спросил стряпчий. ― Чего вы ждете от него?
Толстяк поднялся с места и потянулся. Должно быть, в юности он был крепок и хорош собой… При некотором усилии можно было даже представить, как он мог произвести на свет такого сына, как Саймон.
― Если Дориа его обманет, Сент-Полу придется самому заняться этим делом. У него ведь теперь есть наследник, он свободен. Я буду очень удивлен, мой наивный друг, если Саймон вскорости не отправится в Геную или в другое место, где он мог бы поскорее получить известия от Дориа. Ведь вполне возможно, что тот и впрямь перешел дозволенные границы.
― Но станет ли сын слушать вас? ― поинтересовался стряпчий.
Немного помолчав, толстяк наконец улыбнулся.
― О, да, конечно, Саймон меня послушает. Однако скажу вам правду, что над его супругой у меня нет никакой власти. Это предупреждение. Возможно, даже самое ценное предупреждение, какое вы когда-либо слышали в этой жизни.
Глава двадцать пятая
Когда жар лихорадки начал спадать, еще некоторое время Николас чувствовал себя слишком вялым и оставался погружен в свои мысли. Однако очень скоро он опять оказался на ногах: веселый, любезный и услужливый, как и всегда. Слуги и наемники приветствовали его выздоровление. Имя Саймона Килмиррена ровным счетом ничего им не говорило, и они не хотели знать, кто нанял Дориа.
Также это мало что значило для капитана Асторре, и без того относившегося к шотландцу с величайшим презрением; и для Джона Легранта, который никогда о нем даже не слышал. Так что переменились по отношению к своему подопечному лишь Юлиус, Годскалк и Тоби. Стряпчий воспринял скрытность Николаса как личное оскорбление. Он не только еще пуще возненавидел Дориа, но отныне недобро косился и на Николаса, который сам не пожелал вызвать противника на поединок, и не позволил сделать это Юлиусу. Что касается двоих других, ― то они уже высказали бывшему подмастерью все, что думали о нем, и не собирались отступаться от своего мнения.
Со своей стороны Николас вел себя так, словно ничего не замечал вокруг. Он усердно посещал все собрания, где председательствовал Юлиус, и вместе со старшими отправлялся с визитом к возможным покупателям и продавцам, разбирался с заказами и торговался при обмене денег. Много времени он проводил в одиночестве. Как они и угрожали ему, лекарь и священник постарались лишить своего подопечного свободы действий и решений. Номинально оставаясь во главе компании, на самом деле отныне он был совершенно бесправен.
Юлиус занимался всем, что касалось Асторре и его наемников. Легрант посвящал себя починке и оснастке галеры. Все заботы по устройству дома с редкой практичностью и сноровкой взял на себя Лоппе. В свою очередь Годскалк и Тоби воевали с казначеем Амируцесом, пытаясь заполучить наиболее подходящие помещения для флорентийской торговой миссии.