— Ну и что? — хитро сощурился Лёшка. — Ты же сам говорил, что это не беда.
— Конечно, не беда, — не хотел отказываться от своих слов я, — просто к музыке у меня нет никакого таланту. И желания тоже нет.
— Вот и у меня тоже, — поддакнул Лёшка.
Мы молча посмотрели друг на друга.
— Конечно, научиться играть на пианино престижней, чем на баяне, — донёсся из комнаты мамин голос.
— Баян тоже хорошо, — ответил папа. — На свадьбы всегда баянистов приглашают.
— Ещё чего не хватало! — возмутилась мама. — Чтобы мой сын по свадьбам с гармошкой бродил да объедки собирал.
— Ну почему сразу объедки? — удивился папа. — Какие у тебя странные ассоциации.
Но мама уже вышла в коридор и объявила:
— Итак, Миша, мы с папой решили, что и тебе музыкальное образование не помешает. Всё-таки не будешь бездарно свободное время проводить.
Настроение моё испортилось окончательно.
— А когда же состоится прослушивание? — спросила она у Лёшки.
— Завтра, — мрачно ответил он.
— Ой как хорошо, не опоздали, — обрадовалась мама. — Завтра вместе и пойдёте. Я бы вас, ребятки, проводила, да не могу. С работы не отпустят.
Я вышел с Лёшкой на площадку.
— И чего ты припёрся? — напустился я на него. — Не мог завтра, после прослушивания прийти.
— Как же завтра? — начал оправдываться Лёшка. — Я же хотел, чтоб ты помог мне. Надеялся, что придумаешь, как избавиться от этой дурацкой школы.
— «Надеялся», — сердито передразнил его я. — А теперь мне за двоих думать надо.
Я помолчал, собираясь с мыслями и решив, что отказывать друзьям в помощи нехорошо, смягчился.
— Ладно, — проворчал я, — вместе выкручиваться будем.
На другой день в час дня мы, как положено, стояли у парадного входа музыкальной школы номер три. В большом освещённом вестибюле нам понравилось, и, вдоволь покорчив рожи в зеркалах, мы наконец вспомнили, зачем явились. Узнав у старенькой вахтёрши, в каком кабинете будет прослушивание, мы поднялись на второй этаж.
Народу здесь было видимо-невидимо. И не столько было детей, сколько родителей. Мамы и папы, бабушки и даже один дедушка с бородой. Они шумно переговаривались, хвалились друг перед другом исключительным слухом своих детей. Дверь кабинета, в котором проводилось прослушивание, периодически открывалась, и очередной будущий музыкант робко шёл на первый в своей жизни экзамен.
— А может, нам не ходить на экзамен да и всё? — толкнул меня в бок Лёшка.
— А что мы родителям скажем?
— Скажем, что не приняли нас.
— Нет, Лёшка, я своей маме врать не буду. И тебе не советую. Сам подумай: она-то ведь тебе никогда не врёт.
Лёшка смущённо почесал за ухом, потом предложил:
— Тогда, чтобы обмана не было, давай так экзамен сдадим, что в школу нас не примут. Сделаем вид, будто у нас совсем никакого слуха нет.
— Можно и так, — неуверенно ответил я. — Ну там видно будет, что делать.
— Интересно, что нужно петь?
— Понятия не имею. Да и зачем нам это знать, если у нас ни слуха, ни голоса нет.
— Точно, — сообразил Лёшка и сразу успокоился.
Часа два, наверное, томились мы в коридоре, пока наконец не подошла моя очередь входить в кабинет. Лёшка ободряюще кивнул мне и хлопнул по плечу. Я сделал глубокий вдох и вошёл в класс. Там за несколькими столами сидела приёмная комиссия. В углу поблёскивало чёрное полированное пианино.
Я сразу же решительным шагом направился к нему и уселся на маленький кругленький стульчик.
— Как твоя фамилия, мальчик? — спросила меня женщина в яркой сиреневой кофточке.
— Клюшкин, — ответил я и деловито поднял крышку пианино.
— Ты уже умеешь играть? — удивилась тётенька.
— Я нет, а вы?
Тётенька улыбнулась и сказала:
— Я умею и кое-что сейчас тебе покажу.
Она придвинула ещё один стул и села со мной рядом.
— Вот я сыграю сейчас забавную песенку, а ты попробуй повтори:
Едет, едет паровоз,
Две трубы и сто колёс,
Две трубы, сто колёс,
Машинистом рыжий пёс,
— нажимала она на клавиши.
Мне клавиши очень понравились, и я тоже с удовольствием понажимал на них.
— Молодец, — похвалила меня тётенька. — А песни петь ты умеешь?
— Почему же нет? — удивился я. — Запросто.
И затянул любимую дедушкину песню, которая выручала меня не раз:
Патроны у нас на исходе,
Снаряды все вышли давно,
Нам помощи ждать неоткуда
И здесь умереть суждено.
Горланю, а сам одним глазом поглядываю, нравится ли комиссии моя песня. Смотрю: кивают, одобрительно кивают — и взревел с новой силой:
Мы в плен не сдадимся живыми,
Врага победим иль умрём.
Вы, братья, про нас вспомяните,
Покончив с проклятым врагом.
Тут, вижу, погрустнело моё жюри. Ну что делать? Надо исправлять положение.
— А я ещё плясать умею, — говорю.
И как вышел на середину, как топнул ногой, как повёл плечами и такую «Цыганочку» выдал, что вся комиссия пришла в восторг.
— Ещё знаю фокус с картами, — разошёлся я. — Есть у кого-нибудь карты?
Но карт ни у кого не нашлось.
— А спички?
— Зажигалка, — предложил мужчина в строгом сером костюме.
— Не пойдёт, — помотал я головой.
— А читать мысли на расстоянии умеешь? — спросила женщина с высокой, как башня, причёской.
— Умею, — смело выпалил я.
— Тогда узнай, что думает тот мальчик, который всё время заглядывает в дверь.
Я оглянулся и увидел любопытствующую физиономию Лёшки. И сразу же вспомнил наш уговор. Лишь на миг я растерялся, а потом сказал:
— Да знаю я этого мальчишку. Он у нас личность известная. Первый двоечник и хулиган. Все окна в школе перебил, теперь, вижу, и до вас добрался.
Жюри обеспокоенно переглянулось, а тётенька в сиреневой кофточке что-то пометила у себя в журнале.
Я приободрился и добавил:
— А вообще-то, он пацан ничего, компанейский. Очень музыку любит. Тяжёлый рок. Включает магнитофон и орёт, как резаный. Соседи уже несколько раз милицию вызывали, а ему хоть бы хны.
Тётенька в сиреневой кофточке заёрзала на стуле.
— Да это ещё что! — с упоением продолжал я. — Он знаете какой псих? Чуть не по нему, на пол бросается, визжит и что есть сил ногами молотит. А стоит маломальское замечание сделать, в драку лезет. Буйный!
— А ты откуда всё это знаешь? — спросил мужчина в сером костюме.
— Так ведь брат он мне родной, — кротко потупясь, ответил я. — А у нас в семье все такие. — И как заору: — А-а-а!
И давай топать и руками размахивать. Тётеньки из комиссии бросились меня успокаивать, дали попить водички с валерьянкой. Тогда я сделал вид, что капли на меня подействовали, и спокойно направился к двери.
— Ты вот что, Клюшкин, — запинаясь сказала тётенька в сиреневой кофточке, — ты иди, наверное, с братом домой. Переутомились вы, видно, пока экзамен ожидали. И знаешь что, приходите на следующий год…
Я выскочил из кабинета, как из парной.
— Всё! — кричу Лёшке. — Свобода! Пошли скорей домой.
Лёшка на меня таращится, ничего понять не может.
— Как домой? — спрашивает. — А прослушивание?
— Никакого прослушивания, — отвечаю, а сам хохочу во всё горло от избытка чувств. — Я им такого про тебя наговорил, что они не знали, как от тебя покультурней избавиться.
Лёшка сначала рассмеялся, а потом вдруг надулся.
— А что, интересно знать, ты им такого про меня наговорил? — подозрительно спросил он.
— Да какая разница что? Главное — в школу нас не приняли.
Он подумал-подумал и согласился. И мы помчались по тротуару наперегонки. Душа моя пела — и Лёшку из беды выручил, и сам ловко отделался. Нам было так весело, что рано возвращаться домой не хотелось. И тогда мы завернули в парк культуры и отдыха. А там на открытой сцене готовился к выступлению оркестр. Музыканты настраивали свои инструменты и рассаживались по местам.
— Вот здорово, — сказал Лёшка, — сейчас, наверное, концерт будет. Давай посмотрим.
— Давай, — охотно согласился я.
— Ты занимай места На скамейке, а я, пока концерт не начался, за мороженым сбегаю, — сказал Лёшка и помчался к киоску, где выстроилась небольшая очередь. Тем временем лавочки перед сценой постепенно заполнялись гуляющими людьми. Становилось шумно, слышались смех и возгласы. На сцену вышел дирижёр в чёрном фраке и что-то стал говорить музыкантам. Мне стало любопытно, о чём они говорят, и я, положив на скамейку бейсболку, чтобы было понятно, что места заняты, подошёл поближе.
— А где же трубач? — вдруг спросил дирижёр и стал оглядываться. Но, не увидев кого нужно, спросил меня: — Ты трубача случайно не видел?
— Видел, — говорю.
— Где?
А он за мороженым побежал. За каким мороженым? За пломбиром. В вафельном стаканчике. Он что, с ума сошёл?
Было видно, что дирижёр рассердился не на шутку. И я предпочёл отмолчаться, гадая тем временем, откуда дирижёр знает Лёшку. Вдруг вижу, Лёшка несётся, в обеих руках по мороженому держит.
— Ой, — говорю дирижёру, — вон он бежит.
— Где? Где? — завертел головой тот.
— Да вон же.
Тут Лёшка подбежал ко мне и говорит:
— На тебе пломбир.
— Спасибо.
— Лопай на здоровье. Не началось ещё? — кивнул на сцену.
— Нет, — отвечаю, — тебя ждут.
— Ага, так я и поверил, — засмеялся Лёшка, думая, что я шучу. — Зачем это?
— Откуда я знаю? — пожал я плечами и показал на дирижёра: — Спроси у него.
Лёшка подошёл к дирижёру и спросил:
— Вы зачем меня искали?
Дирижёр взглянул на него мельком и говорит:
— Никто тебя не искал, мальчик.
А я говорю:
— Как же не искали? Вы Трубача спрашивали? Вот он!
Дирижёр уставился на Лёшку и недоверчиво так спрашивает: