Галина выглядела плохо. Под глазами набрякли тяжелые круги. Ее не мучило похмелье, и было понятно, что она пьет давно. Может быть, каждую ночь, тайком, и в этом — ее единственное спасение. Во время завтрака (завтрак был точно таким, как и прошлый обед, и ужин, и от этого одноообразия уже начинало тошнить: пшеничная каша и хлебная котлета) Галина почти не смотрела в ее сторону, и она воспользовалась этим, чтобы начать осуществлять свой план. Быстро смахнула на колени котлету с тарелки и так же быстро завернула ее в салфетку, а потом — засунула в карман джинсов. На нее никто не смотрел. Она подумала устроить в сарае что-то вроде тайника, но, когда подошла туда, ее постигло разочарование. Вся площадка перед входом в сарай была завалена кабачками. Гора кабачков была огромной.
— Что это? — остановилась, как вкопанная.
— ты что. Идиотка? — зло букрнула Галина, — наша работа на сегодня! Будем сортировать кабачки, вытирать их тряпкой от грязи и складывать в ящик. Отбирать будем целые, гнилые — в помойку. Потом этот товар увезут в дорогие магазины в столице. А не дай Бог ошибиться, пропустить гнилой!
— Мы же руки поколем!
— ты сюда за руками следить пришла? Кому вообще нужны твои руки?
— А где ящики?
— сейчас привезут!
Вдали показалась пыль от грузовика.
Глава 43
Когда Галина вошла к ней в комнату, она сидела согнувшись, опустив руки и ноги в миску с холодной водой. В этот раз Галина была без водки. Лицо ее, хмурое, как грозовая туча. Казалось, расплылось еще больше.
— Неприятности! — сказала Галина, — сука наехала! — и с разбегу плюхнулась рядом с ней на кровать. Надо сказать, она была готова к ее визиту. Во — первых потому, что повела себя слишком дерзко, украв вещь прямо из — под носа Галины. А во — вторых потому, что богатое внутреннее чутье подсказывало: визит Галины почти не связан с ее кражей. Возможно, даже никак.
— Что случилось? — спросила, принимая вертикальное положение. На свету ее руки выглядели более, чем плачевно. Красные, распухшие, с загрубевшей, пораненной кожей, проколотой почти насквозь множеством мелких игллок кабачков. Для женщины, никогда не занимавшейся физическим трудом, она управлялась довольно хорошо с грубой работой. Страдали только ее руки. Ее нежные руки с красивым маникюром. За которыми она всегда старалсь так следить… Взглянув на ее руки, Галина перевела разговор:
— ты что, впервые работаешь прислугой?
— С чего ты взяла?
— У тебя руки ухоженные. Непривычные ко всему. Слишком нежные.
— Да, раньше моя работа была… несколько другого качества.
— И на жительницу Южногорска ты не похожа.
— Ты права. Я переехала сюда недавно, несколько месяцев назад. Что, внушаю подозрения?
— какие тут подозрения! Можно подумать, кому-то надо в эту дыру забираться!
— Слушай, ты говорила о неприятностях…
— Да. В бараке пропал резиновый шланг.
— Чего? Что за глупость?
— Вот я и говорю, что глупость, а сука прицепилась! Явилась ко мне и говорит, что кто-то из охранников зашел внутрь, чтобы сполоснуть свои сапоги, а шланга не оказалось!
— Наверное, его там и не было. Или просто перенесли в другое место.
— так я ей и сказала! Кому может понадобиться резиновый шланг! Смешно даже подумать! А она прицепилась, как репьяк, рот до ушей….. Орет. Завтра с утра искать будем. Совсем сумасшедшая в последнее время стала. Никаких нет сил ее терпеть.
— И что будет, если шланг не найдут?
— А, ничего! Подумаешь, великая потеря! Поорет и другой купит, и дело с концом!
— Кто же мог его взять?
— Не знаю. Странно, конечно… Но ломать над такой ерундой голову… А, пошла она…..подальше!
Она кивнула и снова опустила руки в воду. В дверях Галина кивнула:
— Совсем разбитая я сегодня. Пойду лягу. Возраст уже не тот.
— Что мы будем делать завтра?
— Ящики мыть. Стирать. Все как обычно.
Как обычно. Дверь захлопнулась. Она осторожно встала, подождала несколько минут, потом отодвинула с кровати матрас. Резиновый шланг чуть больше метра длиной аккуратно лежал под матрасом. Рядом — сверток: котлеты, завернутые в туалетную бумагу. Котлеты воняли, и она удивилась, как Галина не почувствовала эту вонь. Смятые, бесформенные, протухшие — котлеты, украденые из толовой. До полуночи оставалось чуть меньше двух часов. Еще оставалось время.
Она отправилась в душевую, чтобы вылить воду. Из-за двери комнаты Галины раздавался храп. Вернувшись, плотно затворила за собой дверь. Теперь оставалось самое главное: химикаты. В тот первый день в кладовке ей по — настоящему повезло. Ей удалось спрятать несколько пузырьков — с очень важным (для ее плана) содержимымс. Первый представлял собой универсальный пластиковый контейнер с маленьким отверстием, содержащий достаточно сильный концентрат серной кислоты. Ей не могло прийти в голову, зачем понадобилась серная кислота в захолустном деревенском поместье, и почему ее держат без всяких предосторожностей, в обычной кладовке. Впрочем, не посвященный не догадался бы о том, что это — серная кислота. На этикетке была написана только длинная и сложная химическая формула. Но она изучала в институте и химию, и фармакологию, и грош была бы ей цена как врачу, если б она не знала формулу концентрированной серной кислоты! В следующих двух пузырьках (обыкновенных, стеклянных. Похожих на бутылочки из — под таблеток) были некие составляющие крясиноо яда, которые, если их смешать, составляли сильный яд, способный действовать не только на крыс, но и на любой живой организм. Она смешала части яда, исключив добавление воды, и несколькими капялми кислоты усилила его разрушительный уничтожающие свойства. Теперь она была почти готова к тому, чтобы встретить лицом к лицу свою смерть. В свете близких часов этого врмени, которое текло сквозь ее пальцы, как песок, приближая неумолимый поступок, ее сумасбродный и отчаянный план показался настоящим самоубийством. Самоубийство. Может быть. Времени у нее нет. Она осуществит этот план сегодняшней ночью. Утром начнут искать, кто украл шланг, бывший в бараке всегда. Утром ее личность может показаться особенно подозрительной. Утром…. На утро — плевать! И плевать, если утра для нее больше не будет. Это не важно. Важно — другое. Она найдет в себе смелость вступить на этот путь и пройти по нему — до конца.
Шланг разрезала маникюрными ножницами на две равные части. Еще в городе, собираясь в эту авантюру, она захватила с собой маленький фонарик. Теперь он должен был пригодиться ей, как никогда. Одежду подобрала быстро: темные джинсы, черная рубашка. Тщательно завязала в узел волосы. Кеды на резиновой подошве (какое счастье, что взяла их с собой!). Все остальные вещи приджется бросить. Не жалко. Документов у нее не было. А по стандартному дешевому тяпью, оставшемуся в комнате, никто не сможет определить ее настоящую фамилию. Она оделась и замерла перед зеркалом. Из темной глубины на нее смотрело белое, вытянувшееся лицо с бешенными глазами, зрачки которых были расширены. Существо, собравшееся на смерть. Бутылочки с кислотой и ядом положила в карманы джинсов. Обрывки резиновых шлангов и сверток с котлетами держала в одной руке. В другой — фонарик. В карман ребашки — маникюрные ножницы и лейкопластырь. Все было готово. Она еще раз все проверила очень тщательно, прокрутила в уме свой план. Потом выскользнула за дверь, стараясь двигаться бесшумно, не оглядываясь. Жутко боясь оглянуться назад.
Луч прожектора скользнул по стене. Она прижалась изо всех сил, вдавилась, сквозь одежду чуя спиной шероховатость барака. Луч скользнул мимо, ярко осветив комья голой земли, и исчез. К удилению, второго за ним не последловало. Территория за пределом жилых домов (то. Куда она вышла, почти пригибаясь к земле, двигаясь пробежкаминасикосок, стараясь держаться поближе к стенам), не освещалась, поражала своей темнотой и запущенностью, и ей вдруг вспомнились слова Галины о том, что местность рядом с забором практически не охраняется — потому, что славится неприступностью. И действительно: зачем охранять то, что и так хорошо защищено? Именно этот миф о неприступности притупил бдительность, и она благодарила за это Бога. В том, что бдительность охраны здорово притуплена, она сталкивалась на каждом шагу. Во — первых, темнота, не было даже скользящего луча пожектора. Во — вторых — безмолвие, ни звука, ни души. В — третьих, идти по земле было легко (ведь земля была мягкой). Гораздо хуже были идти по бетону. Мягкие комья гасили шаги, и ей удавалось скользить почти беззвучно. Разве что только сердце, бешенный его стук. Если б кто-то был рядом, сердце могло ее выдать. Наконец, бараки и столовая. Темные и безжизненные. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая. Ротвейллеры. Лай (почти рык) злобный, глухой. Значит, забор близко. Дверь барака, в котором они так тяжело работали днем, даже не удосужились закрыть. Она вдруг испугалась черного провала, темной бездны открытой двери, ведь внутри мог быть кто угодно. Ей повезло и на этот раз: внутри барака не было никого. На столовую и кухню она почти не смотрела. Она побежала изо всех сил вперед. До забора оставались считанные метры. Она бежала по открытой местности, и если бвы в тот момент прожектор снова скользил по земле, ее было бы слишком легко обнаружить. Но прожектора не было. Ей в голову пришла мысль о том, что бы с ней сделали, обнаружив…. И ответ пришел сам собой: застрелили. Для человека, отдавшего приказ держать забор под током и для охраны имевшего псов — убийц, ничего не стоило отдать приказ выпустить в нее несколько пуль, пристрелить на месте. Впрочем, мог существовать и другой вариант: ее вполне могли отдать на съедение ротвейллерам, инсценировав несчастный случай (мол, гуляла по ночам и наткнулась на собакк). Но от этого второго варианта почему-то не становилось легче….
С размаху она врезалась в металл, и ограда забора жалобно звякнула. Коридор для псов. Она у цели. Она остановилась, пытаясь взять себя в руки, и, включив фонарик, попыталась все рассмотреть. Псов поблизости не было. Но заборы и провода выглядели еще мрачнее, чем она думала. От страха перехватило горло, и сердце заколотилось с бешеной силой. Она сделала несколько попыток успокоить дыхание, потом махнула на все рукой. Кака