Потом толчок – и вот уже Мег стоит на голой горной вершине и Прогиноскес моргает и подмигивает ей всеми своими глазами. Мег показалось, что она видит тот самый глаз, через который попала сюда… но она была не уверена.
Херувим вскинул огромное крыло и очертил небо над ними. Теплые розовые и сиреневые краски заката потускнели, погасли, потухли. Небо у горизонта окрасилось зеленым, постепенно переходящим в густой пурпурно-синий, сквозь который начали проглядывать звезды. Созвездия были совершенно незнакомые.
– Где мы? – спросила Мег.
– Не важно где. Смотри!
Она стояла рядом с ним, глядя на сияющие звезды. И тут раздался звук – звук выше всех звуков, за пределами звука, мощный, безмолвный, резкий, как раскат грома, заставивший Мег мучительно скривиться и зажать уши ладонями. И поперек неба, где звезды теснились так же густо, как на Млечном Пути, пролегла неровная трещина, линия пустоты.
Если во Вселенной такое творится – не важно, насколько далеко от Земли и Млечного Пути, – неудивительно, что ее папу вызывают то в Вашингтон, то в Брукхейвен!
– Прого, что это? Что произошло?
– Эхтры их аннулировали.
– Что сделали?
– Ликвидировали. Уничтожили. Погасили. Аннулировали, в общем.
Мег в ужасе уставилась на разрыв в небе, будто завороженная. Это было самое кошмарное, что она видела в своей жизни, – страшнее даже вчерашнего мистера Дженкинса-эхтра. Девочка жалась к херувиму, пряталась за его крыльями, глазами и клубами дыма, но все равно видела эту страшную трещину.
Это было невыносимо.
Мег зажмурилась, чтобы отгородиться от нее. Она старалась думать о чем-нибудь как можно более уютном, безопасном, здоровом, обыденном. Но о чем же? Обеденный стол у них дома; зима; окна задернуты красными занавесочками; за окном беззвучно валит снег – для снега рано, но путь будет, с ним уютнее; в камине трещат яблоневые дрова, Фортинбрас сладко посапывает на коврике; из магнитофона звучат «Планеты» Хольста… нет, «Планеты» не надо, не так уж это уютно… Мег мысленно переключилась на ужасную запись школьного оркестра – где-то там, среди этой какофонии, играли и Сэнди с Деннисом.
Все уже поужинали, Мег убирает со стола, собирается мыть посуду, вполуха прислушивается к разговору родителей, которые засиделись за кофе…
Сцена была настолько осязаемой, как будто Мег и впрямь очутилась дома, на кухне. Похоже, еще и Прогиноскес слегка подталкивал ее, помогая вспоминать.
Неужели она в самом деле так внимательно слушала родителей, пока стояла, подставляя тарелки под струю горячей воды? Голоса слышались так отчетливо, словно Мег действительно находилась в той же комнате. Наверное, папа упомянул то ужасное, которое только что показал ей Прогиноскес, особенно жуткое оттого, что оно не было чем-то, – именно оттого, что оно было ничем. Мег ясно слышала отцовский голос, спокойный и рассудительный.
Папа говорил маме:
– Нечто странное и безумное происходит не только в далеких галактиках. Безумие проникло и к нам сюда – так коварно, что мы почти не заметили этого. Но вспомни, что только ни творится в нашей родной стране – еще несколько лет назад мы и подумать не могли, что такое возможно!
Миссис Мёрри задумчиво перемешивала кофейную гущу на дне чашечки.
– Мне как-то не верится, хотя я и знаю, что все это происходит на самом деле. – Она огляделась, убедилась, что близнецов и Чарльза Уоллеса на кухне нет, а Мег шумно плещется в раковине, отмывая кастрюлю. – Десять лет назад мы и ключей-то от дома не держали. Сейчас мы запираем двери, когда куда-то уходим. А в городах иррациональное насилие еще хуже!
Мистер Мёрри рассеянно принялся записывать на скатерти какое-то уравнение. И миссис Мёрри в кои-то веки даже внимания не обратила.
Он сказал:
– Они не застали времен, когда можно было пить дождевую воду, потому что она была чистой, когда можно было есть снег, купаться в любой реке, в любом ручье. В последний раз, когда я ехал домой из Вашингтона, на дорогах были такие пробки, что на лошади я доехал бы скорее. Над дорогой висели огромные знаки «Ограничение скорости – шестьдесят пять миль в час», а мы ползли не больше двадцати.
– А мы с ребятами три часа ждали тебя к ужину и в конце концов сели за стол без тебя, делая вид, будто совсем не беспокоимся, не попал ли ты в аварию, – с горечью добавила миссис Мёрри. – Вот до чего мы дошли – на вершине цивилизации, в разумно устроенном демократическом государстве. А на прошлой неделе четверых десятилетних детей поймали на том, что они торговали тяжелыми наркотиками в школе, откуда наш шестилетний сын то и дело возвращается с подбитым глазом и расквашенным носом… – Тут она вдруг заметила уравнение на скатерти, растянувшееся уже на полстола. – Ты что делаешь?
– Знаешь, у меня такое ощущение, что существует какая-то связь между твоими открытиями о влиянии фарандол на митохондрии и этим необъяснимым космическим феноменом.
Его карандаш дописал дробь, несколько греческих букв и возвел это все в квадрат.
– Мои открытия выглядят довольно неприятно, – вполголоса сказала миссис Мёрри.
– Я знаю.
– Я выделила фарандолы потому, что помимо загрязнения воздуха должна быть еще какая-то причина роста уровня смертности от респираторных заболеваний и этой так называемой эпидемии гриппа. Микросонароскопия впервые навела меня на мысль, что… – Она осеклась и посмотрела на мужа. – Тот же самый звук, да? Этот странный «вопль» страдающих митохондрий и «вопль» из далеких галактик, перехваченный новейшим параболоидоскопом, – между ними есть некое ужасающее сходство. Мне это не нравится. Мне не нравится, что мы даже не видим, что происходит у нас на заднем дворе. Мир настолько отупел от бесчестья и насилия, что люди принимают это как должное. Нам нужно увидеть огромную, впечатляющую трещину в небе, прежде чем мы наконец-то начнем принимать опасность всерьез. А мне нужно было смертельно обеспокоиться здоровьем нашего младшего сына, чтобы начать воспринимать фарандолы не только как предмет отстраненного научного исследования.
Мег обернулась к столу – такая боль звучала в мамином голосе! – и увидела, что отец взял маму за руку.
– Дорогая, это на тебя не похоже. Разумом я вижу лишь поводы для пессимизма, для отчаяния даже. Но я не могу успокоиться на том, что говорит мне разум. Это не все.
– А что же еще, кроме этого? – тихо и горестно спросила миссис Мёрри.
– Есть еще звезды, которые по-прежнему движутся в своем прекрасном упорядоченном ритме. Есть еще в мире люди, которые держат слово. Вплоть до мелочей. Например, то, что ты готовишь на бунзеновской горелке. Даже в разгар эксперимента ты не забываешь, что семью надо кормить. Этого достаточно, чтобы мое сердце сохраняло оптимизм, хотя разум склоняет к пессимизму. И наш с тобой разум достаточно силен, чтобы понимать, насколько ограниченны возможности разума. Голый интеллект – инструмент чрезвычайно неточный.
– Твой отец – мудрый человек, – заметил Прогиноскес.
– А ты что, слышал, как я вспоминала?
– Я же вспоминал вместе с тобой. Понимаешь, большую часть этого разговора твое сознание пропустило мимо ушей.
– У меня очень хорошая память!.. – начала было Мег. Но остановилась. – Нет, я понимаю, большую часть этого я бы сама не вспомнила. Я, наверно, просто бессознательно улавливала звуковые волны, да? Но как ты ухитрился все это из меня вытащить?
Прогиноскес посмотрел на нее двумя круглыми совиными глазами:
– Ты постепенно учишься вникать.
– Во что?
– Ни во что, просто вникать. Это способ, которым общаются херувимы. Это значит говорить без слов – вот так же, как я могу быть собой, не будучи воплощенным.
– Да, но я-то не могу не быть воплощенной! И без слов я не могу.
– Я понимаю, Мег, – мягко ответил херувим, – и для тебя я по-прежнему буду все выражать словами. Но здорово, если ты будешь помнить, что друг с другом херувимы вникают без слов. А для человеческого существа у тебя явно талант к вниканию.
Мег чуточку покраснела; у нее было ощущение, что херувимы не так уж часто снисходят до похвалы.
– Знаешь, Прого, жалко, что я не видела того уравнения, которое папа писал на скатерти! Если бы я на него взглянула хоть краешком глаза, наверное, оно бы застряло у меня в голове и можно было бы его извлечь…
– Кажется, я сумею помочь, – ответил Прогиноскес.
– Мама же отправила скатерть в стирку.
– Но ведь ты помнишь, что там были греческие буквы?
– Да…
– Ну, давай попробуем отыскать их вместе.
Мег зажмурила глаза.
– Да, вот так. Теперь расслабься. Может быть, и получится вникнуть… Ты не пытайся думать, предоставь все мне.
Как бы краешком мысленного зрения Мег увидела три греческие буквы среди цифр небрежно нацарапанного уравнения, которое папа писал на скатерти. Она мысленно передала их Прогиноскесу.
– εχθ. Эпсилон-хи-тета. Получается «эхт», – сказал ей вслух херувим.
– Эхтры? Но откуда папа мог…
– Мег, подумай о разговоре, который мы только что вспоминали. Твои родители прекрасно осведомлены о том, что в мир проникло зло.
– Ага. Да. Понятно. Ладно, – сердито буркнула Мег. – Пока Чарльз не пошел в школу, я все надеялась, что мы, может, как-то сумеем не обращать на это внимания. Ну, как страусы.
Херувим отвел от нее все свои крылья, оставив ее беззащитной на холодной чуждой вершине.
– Открой глаза и взгляни туда, где прорвано небо.
– Я лучше не буду.
– Давай-давай. Я-то во все глаза смотрю, а тебе всего два открыть надо.
Мег открыла глаза. Трещина в небе никуда не делась. Но какое отношение этот космический феномен может иметь к бледности Чарльза Уоллеса, к его митохондриту или как его там?
– Но как… Прого, как же эхтры это сделали?
Херувим, как и Чарльз Уоллес, понял, что именно ее тревожит.
– Это связано с Разименованием. Лишением Имен. Если мы – Именователи, то эхтры – Разименователи, безымянники.
– Прого, но при чем тут мистер Дженкинс?