– Послушай, – сказала она, – на нашей планете ведь и раньше бывали херувимы.
– Я знаю. А как ты думаешь, откуда я получил всю нужную информацию?
– А что вы о нас знаете?
– Я слышал, что ваша родная планета затемнена, что на ней неспокойно.
– Зато она прекрасна! – возразила Мег.
Она ощутила трепетание его крыльев.
– Это в ваших городах-то?
– Ну-у… в городах нет… но я-то не в городе живу.
– Может быть, ваша планета мирная?
– Ну… нет, не очень-то она мирная.
– Я так понял, – нехотя шевельнулся Прогиноскес внутри ее разума, – что у вас на планете бывают войны. Когда люди сражаются и убивают друг друга.
– Ну да, это правда, но…
– И что у вас дети голодают.
– Да.
– И что люди не понимают друг друга.
– Ну… не всегда.
– И что вы часто… ненавидите друг друга?
– Да.
Она почувствовала, как Прогиноскес отстраняется от нее.
– Все, чего я хочу, – бормотал он про себя, – это удалиться куда-нибудь в тихое место и повторять наизусть имена звезд…
– Прого! Ты говорил, мы с тобой Именователи. Но я до сих пор так и не поняла, что же такое Именователь?
– Ну я же тебе сказал! Именователь должен знать, что люди из себя представляют и чем им предназначено быть. И чего я так удивился, обнаружив на вашей планете эхтров…
– А почему они здесь?
– Эхтры всегда там, где война. Они и затевают все войны.
– Прого, я видела все эти кошмары, что ты мне показывал, – и разрыв на небе, и все прочее, – но ты же мне до сих пор так и не объяснил толком, кто они такие, эти эхтры.
Прогиноскес ощупал ее разум, подбирая слова, которые она поймет.
– Наверно, в вашей мифологии они должны называться падшими ангелами. Война и ненависть – дело их рук, и одно из их главных орудий – Разименование: умение заставлять людей и прочих существ забывать, кто они такие. Ведь если кто знает себя – по-настоящему знает, – он не нуждается в ненависти. Вот почему нам до сих пор нужны Именователи: потому что во Вселенной еще предостаточно мест вроде вашей планеты Земля. Когда все и вся получат настоящие, подлинные Имена, тогда эхтры будут повержены.
– Но что…
– Ах, дитя Земли! Как ты думаешь, отчего Мевурах тебя призвал? В небесах идет война, и нам пригодится любая помощь. Эхтры распространяются по Вселенной. Каждый раз, как гаснет звезда, это означает, что еще один эхтр одержал победу. Звезда, ребенок, фарандола – размер значения не имеет, Мег. Эхтры охотятся за Чарльзом Уоллесом, и, возможно, от того, получится у них заполучить его или нет, зависит все равновесие Вселенной.
– Но, Прого, при чем же тут наше испытание? И еще целых три мистера Дженкинса… это какое-то безумие!
– Именно так, – холодно и тихо ответил Прогиноскес.
И в этой холодной тишине раздался шум подъезжающих школьных автобусов. Двери распахнулись, дети хлынули наружу и побежали в школу.
Одним из этих детей был Чарльз Уоллес.
Сквозь этот шум тихо двигался в ее разуме Прогиноскес.
– Не пойми меня неправильно, Мег. У эхтров все безумно. Учителя же зачастую поступают странно, но никогда не действуют наобум. Я точно знаю, что мистер Дженкинс должен иметь к этому какое-то отношение, играть какую-то важную роль, иначе бы нас тут не было.
Мег печально спросила:
– А если я испытываю ненависть к мистеру Дженкинсу, стоит мне только подумать о нем, получается, я его именую?
Прогиноскес шевельнул крыльями:
– Нет, ты его аннулируешь. Как делают эхтры.
– Прого!
– Мег, когда люди не знают про себя, кто они, они открыты и для аннулирования, и для именования.
– И ты считаешь, мне следует дать Имя мистеру Дженкинсу?
Это звучало смешно: сколько бы тут ни было мистеров Дженкинсов, он был мистер Дженкинс, и все.
Но Прогиноскес твердо ответил:
– Да.
– Я думаю, это ваше испытание какое-то дурацкое! – строптиво воскликнула Мег.
– Дело не в том, что ты думаешь. Значение имеет только то, что ты делаешь.
– Ну и чем же это поможет Чарльзу?
– Не знаю. Нам не обязательно знать все сразу. Будем делать то, что следует, шаг за шагом. Иного нам не дано.
– Но как же мне это сделать-то? Как я дам Имя мистеру Дженкинсу, если я при виде его не могу думать ни о чем, кроме того, какой он гадкий?
Прогиноскес вздохнул и взмахнул несколькими крыльями – так сильно, что подлетел на несколько футов, материализовался и плюхнулся наземь.
– Есть одно слово – но если я это скажу, ты поймешь неправильно.
– Все равно тебе придется это сказать.
– Это неоднозначное слово. Я слышал, многие на вашей планете даже считают его неприличным.
– Ой, да ладно. На стенках в школьном туалете еще и не такое пишут.
И Прогиноскес выдохнул с клубом дыма:
– Любоффь!
– Что-что?
– Любовь. Только она позволяет людям осознать, кто они такие. Ты полна любви, Мег, но ты не умеешь оставаться в пределах любви, когда это бывает нелегко.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, вот ты любишь своих родных. Это легко. Иногда, когда ты ужасно плохо к кому-то относишься, ты возвращаешься к праведности, просто подумав о… ну, ты, кажется, говорила, что как-то раз вернулась к любви благодаря тому, что думала о Чарльзе Уоллесе.
– Ну да…
– Но на сей раз это будет нелегко. Тебе придется сделать следующий шаг.
– Если ты хочешь сказать, что мне придется полюбить мистера Дженкинса, придумай что-нибудь получше! – отрезала Мег.
Прогиноскес шумно вздохнул:
– Если мы проходим испытание, тебе придется научиться… ну… кое-чему из того, чему я научился за первый миллиард лет, проведенный с Учителями. Мне пришлось пройти целую галактику испытаний, прежде чем я наконец сделался квалифицированным Именователем Звезд. Но ты – человек, с тобой все иначе. Я про это все время забываю. Вот меня бы, скажем, ты могла полюбить?
Со всех сторон вокруг Мег замигало множество очей, развернулось множество крыл; язычок пламени обжег ей руку и поспешно спрятался. Мег закашлялась и облизнула обожженное место на руке. Но она от души жалела, что не может взять и обнять Прогиноскеса, как обнимает Чарльза Уоллеса.
– Еще бы! – сказала она.
– Но ведь ты меня любишь совсем не так, как этого худосочного Кальвина?
– Ну, это же совсем другое…
– Так я и думал. Как все сложно-то… Это совсем не та любовь, которая понадобится, чтобы дать Имя мистеру Дженкинсу.
– Мистера Дженкинса я ненавижу.
– Мег, это испытание. Ты должна дать Имя настоящему мистеру Дженкинсу, а я должен тебе помочь. Если ты потерпишь неудачу, то и я тоже.
– И что тогда будет?
– Это первый раз, когда ты встретилась с Учителем. И он станет последним.
– А с тобой?
– У того, кто бывал с Учителями так часто, как я, есть выбор. Я могу встать на сторону эхтров…
– Что-о?!
– Немало тех, кто, не выдержав испытания, поступают именно так.
– Но ведь эхтры же…
– Ты знаешь, кто они такие. Разрывающие небо. Гасящие светила. Затемняющие планеты. Драконы. Черви. Ненавистники.
– Прого, ты бы не мог так поступить!
– Надеюсь, что не мог бы. Другие вот смогли. Выбор-то нелегкий.
– А если ты не согласишься стать эхт-ром, то…
Прогиноскес спрятал все свои глаза за крыльями:
– Я Именователь. Эхтры лишают Имен. Если я не соглашусь стать одним из них, мне придется себя аннулировать.
– Что-о?!
– Давай я загадаю тебе загадку. Что такое: чем больше отдаешь, тем больше у тебя этого остается?
– Ну, любовь, наверно.
– Так вот, если Именование для меня важнее всего остального, тогда, наверно, мне придется отдать всего себя, если это единственный способ выразить свою любовь. Целиком и полностью. Аннулировать себя.
– А если ты это сделаешь… ну, аннулируешься… это что, навсегда? – опасливо спросила Мег.
– Этого никто не знает. И не узнает до конца времен.
– А мне тоже такой выбор делать придется, если… если ничего не получится?
Она повернулась спиной к зданию школы, навстречу утренним крикам и свисту, и уткнулась лицом в теплые перья огромного крыла.
– У смертных такой возможности нет, дитя Земли.
– И что, я просто вернусь домой – и это все, что со мной будет?
– Ну, если можно сказать, что это «все»… Ад возрадуется, конечно. Но ты, может быть, не веришь в ад?
Мег махнула рукой:
– То есть если мы провалимся, значит ты…
– Мне придется выбирать. Лучше аннулировать себя, чем быть аннулированным эхтрами.
– Но ведь то, что ты мне показывал, – то, о чем мама говорила тогда после ужина, то, из-за чего папа поехал в Брукхейвен, – оно, похоже, не имеет никакого отношения к мистеру Дженкинсу. Это событие космического масштаба…
– Мег, дело не в масштабах. В данный момент дело в Чарльзе Уоллесе. Эхтры хотят уничтожить Чарльза Уоллеса.
– Он же ребенок!
– Ты сама говорила, что он необычный ребенок.
– Он… ой, да, он необычный…
Мег вздрогнула – в школе задребезжал первый звонок, пронзительный и настойчивый.
– Прого, я ничегошеньки не понимаю, но если ты думаешь, что нужно дать Имя мистеру Дженкинсу, чтобы помочь Чарльзу Уоллесу, я сделаю все, что смогу. Ты мне поможешь?
– Попробую…
Но голос Прогиноскеса звучал не очень уверенно.
Со всех сторон доносился обычный школьный гам. Потом открылась дверь, ведущая в столовую и спортзал, и вышел мистер Дженкинс. Только который это мистер Дженкинс? Их же не различишь! Мег посмотрела на херувима, но тот снова дематериализовался, оставив лишь мерцание, говорившее о том, что он рядом.
Мистер Дженкинс подошел к Мег. Она посмотрела на его плечи. Перхоть на месте. Подошла ближе, принюхалась: да, и пахло как от мистера Дженкинса – несвежим средством для укладки волос и тем, что Мег всегда принимала за прокисший дезодорант. Но это все наверняка нетрудно подделать. Не может быть, чтобы разгадка была так проста.
Мистер Дженкинс смотрел на нее так же холодно, как и всегда, привздернув слегка крючковатый нос.