– Чарльз, дай мне, пожалуйста, Луизу на минуточку!
Но Прогиноскес мысленно сказал ей:
– Нет, Мег. Ты должна это сделать сама. Нельзя сваливать это на Луизу.
«Ну, нет так нет», – согласилась Мег. Но, может быть, Луиза все-таки сумеет ей помочь…
Чарльз Уоллес задумчиво посмотрел на сестру. Потом протянул ей руку, вокруг которой обвивалась задняя половина Луизы. Змея упруго переползла на Мег. Ее тело было холодным на ощупь и покалывало электричеством. Мег постаралась не ежиться.
– Мистер Дженкинс, – сказала Мег. – Каждый из вас. Отвечайте по очереди. Что вы собираетесь делать с Чарльзом Уоллесом и Луизой? Отпускать Чарльза Уоллеса домой одного нельзя – слишком далеко. Что вы вообще собираетесь делать с Чарльзом Уоллесом и школой?
Отвечать ни один не спешил. Все трое бесстрастно сложили руки на груди.
– Мистер Дженкинс Третий! – вызвала Мег.
– Ты даешь мне Имя, Мег? Это хорошо, это правильно…
– Я пока Имени никому не даю. Я хочу знать, что вы будете делать.
– Я ведь, кажется, тебе уже сказал. Это ситуация, требующая деликатного решения. Со стороны Чарли было очень глупо приносить змею в школу. Ведь многие люди боятся змей, знаете ли.
Луиза протяжно зашипела. Мистер Дженкинс Третий заметно побледнел. И сказал:
– Я проведу долгую беседу наедине с учительницей Чарльза Уоллеса. Потом поговорю по отдельности с каждым ребенком из первого класса. Я позабочусь о том, чтобы каждый понял, в чем проблема. Если кто-то снова вздумает устроить травлю, я пущу в ход суровые дисциплинарные меры. В этой школе совсем плохо с дисциплиной, дети слишком много себе позволяют. Отныне я намерен держать их в ежовых рукавицах. А теперь, Чарльз Уоллес, я отвезу тебя домой. Животное потом отнесет твоя сестра.
Мег отвернулась от него:
– Мистер Дженкинс Второй?
Мистер Дженкинс Второй выступил на шаг вперед:
– Этот самозванец предлагает действовать силой! Насилие! Диктатура! Лично я не готов мириться с диктатурой. И все-таки, Чарли, приносить змею в школу не стоило. Как же ты сам не подумал? Впрочем, кажется, я тебя понимаю. Ты полагал, что это повысит твой социальный статус, что одноклассники начнут относиться к тебе как к равному. Ведь это же и есть секрет счастья: успех среди себе подобных. Я хочу, чтобы все мои ученики были одинаковыми, чтобы мы могли вам помочь сделаться нормальными людьми, даже если для этого придется немного походить в другую школу. Насколько я понимаю, тебе хочет помочь кто-то из другой галактики. Видимо, это и есть пока наш ответ на все вопросы.
Мег обернулась к мистеру Дженкинсу Первому. Тот раздраженно передернул плечами – этот жест директора был ей прекрасно знаком.
– Лично я не вижу, почему мое отношение к Чарльзу Уоллесу должно как-то измениться в будущем. И не понимаю, почему вдруг межпланетные путешествия рассматриваются как решение всех земных проблем. Человек побывал и на Луне, и на Марсе, но от этого ничего не изменилось. Почему вдруг Чарльзу Уоллесу должно пойти на пользу, если отправить его в другую галактику за несколько миллиардов световых лет отсюда, лично я не понимаю. Разве что это каким-то образом улучшит его состояние здоровья – которое, похоже, никого, кроме меня, особо не волнует. – Он посмотрел на свои наручные часы. – Ну и долго еще будет тянуться этот фарс?
Мег ощущала острые, болезненные вспышки в сознании – херувим что-то пытался сказать ей мысленно. Но она не желала слушать.
– Все это пустая трата времени! – вскричала она. – Какое мне дело до всех этих мистеров Дженкинсов? Чарльз Уоллес тут совершенно ни при чем!
Луиза Большая прохладно дышала ей в ухо.
– При чем, при чем! – прошипела змея.
Прогиноскес сказал:
– Тебе не обязательно знать, зачем все это. Просто делай свое дело.
Чарльз Уоллес устало сказал:
– Мег, отдай мне, пожалуйста, Луизу. Я хочу домой.
– Отсюда слишком далеко, чтобы идти пешком.
– Ничего, мы потихоньку.
Мистер Дженкинс Третий резко сказал:
– Я ведь уже обещал, что отвезу тебя. Змею, так и быть, можешь взять с собой, при условии, что она останется на заднем сиденье.
– Я отвезу Чарльза Уоллеса! И змею тоже! – в один голос сказали Первый и Второй. При этом они слегка содрогнулись – не одновременно, но по очереди.
Чарльз Уоллес протянул руку, и Луиза переползла от Мег к малышу.
– Что ж, поехали, – сказал он всем троим, повернулся к ним спиной и пошел на стоянку, где учителя оставляли свои машины. Мистеры Дженкинсы шли следом, плечом к плечу, одинаковой неуклюжей, напряженной походкой, такой узнаваемой походкой мистера Дженкинса.
– Но с которым же он поедет? – спросила Мег у Прогиноскеса.
– С настоящим.
– Но тогда…
– Я думаю, как только они свернут за угол, останется только один. Во всяком случае, это дает нам хоть какую-то отсрочку.
Херувим медленно материализовался – сперва показалось мерцание, потом оно стало прозрачным силуэтом, потом силуэт обрел объем, и наконец, как раз когда трое мистеров Дженкинсов скрылись за углом, Прогиноскес сделался полностью видимым.
– Не теряй времени! – бросил он Мег. – Думай. Вспомни самое хорошее, что ты когда-нибудь слышала о мистере Дженкинсе.
– Хорошее? Ничего хорошего я о нем не слышала. Слушай, а вдруг они все самозванцы? Может, они вообще не вернутся назад?
Снова слабый болезненный укол.
– Нет, это слишком просто! Один из них настоящий, и он чем-то важен. Думай, Мег. Ты должна знать о нем хоть что-то хорошее.
– Да не хочу я знать о нем ничего хорошего!
– Перестань думать о себе. Подумай о Чарльзе. Настоящий мистер Дженкинс может помочь Чарльзу.
– Как?
– Нам не обязательно знать как, Мег! И прекрати от меня отгораживаться. Это наша единственная надежда. Ты должна позволить мне вникать вместе с тобой.
Она почувствовала, как он шевелится внутри ее разума, мягче, чем прежде, но упорно.
– Ты по-прежнему от меня заслоняешься.
– Ну я же пытаюсь не…
– Я знаю. Задачки в уме порешай, что ли. Все, что хочешь, чтобы отвлечься от твоей нелюбви и подпустить меня к сведениям о мистере Дженкинсе. Порешай задачки для Кальвина. Ты же любишь Кальвина? Вот и хорошо. Думай о Кальвине, Мег! О ботинках Кальвина.
– А что с его ботинками?
– Ну, какие ботинки он носит?
– Да обычные школьные туфли, наверно. Откуда я знаю? По-моему, у него всего одна пара ботинок и кеды еще.
– И как они выглядят?
– Понятия не имею. Не обращала внимания. Я не интересуюсь тряпками.
– Ну, порешай еще задачки, и давай я их тебе покажу.
Туфли. Прочные, почти новые полуботинки, которые Кальвин носил с разными носками, красным и фиолетовым, – хорошие туфли, не из тех, что мистер О’Киф мог позволить себе покупать детям. Сейчас Мег видела эти туфли как наяву: Прогиноскес транслировал ей этот образ. Она не кривила душой, когда говорила, что не обращает внимания на тряпки. Но тем не менее ее разум поневоле регистрировал все, что она видела, и эти туфли хранились где-то там, доступные вниканию херувима. Мег внезапно осознала, что ее собственное «вникание» – все равно что ребенок, пытающийся одним пальцем сыграть мелодию на фортепьяно, по сравнению со звучанием симфонического оркестра, которому можно уподобить речь херувимов.
Она мысленно услышала отзвук голоса Кальвина, долетевший к ней с того вечера, когда ее отправили – незаслуженно, как она считала, – в кабинет мистера Дженкинса, где ей как следует влетело – тоже незаслуженно. Она услышала голос Кальвина – тихий, успокаивающий, невыносимо рассудительный. «Когда я перешел в седьмой класс и меня перевели в районную школу, мать купила мне туфли в комиссионке. Они стоили целый доллар – больше, чем она могла себе позволить, – и это были женские туфли на каблуке, знаешь, такие черные, со шнурками, как бабушки носят, – и вдобавок малы мне на три размера. Когда я их увидел, я разревелся, и мама расплакалась. Папка меня отлупил. Ну, я взял пилу, отпилил каблуки, отрезал носы, чтобы втиснуть ноги, и так пошел в школу. Ребята при мне ничего не говорили, они меня слишком хорошо знали – но я догадывался, что у меня за спиной они все равно хихикают. Через несколько дней мистер Дженкинс вызвал меня к себе в кабинет и сказал, что я, кажется, вырос из своих туфель, а у него совершенно случайно завалялась лишняя пара, возможно, они мне подойдут. Он очень постарался, чтобы они выглядели ношеными, чтобы не было видно, что он пошел и купил их для меня. Теперь-то я достаточно зарабатываю летом, чтобы самому покупать себе обувь, но я никогда не забуду, что самую первую пару приличных ботинок в моей жизни подарил мне именно он. Нет, конечно, я знаю все плохое, что о нем говорят, и все это правда. Я и сам не раз с ним цапался, но в целом мы с ним ладим, потому что мои родители не заставляют его чувствовать себя ущербным неудачником и он знает, что может сделать для меня то, чего родители сделать не могут».
– Насколько было бы легче, если бы я могла его по-прежнему ненавидеть! – пробормотала Мег.
Теперь у нее в ушах звучал голос Прогиноскеса, а не Кальвина.
– Что было бы легче?
– Дать ему Имя.
– Разве? Разве теперь ты не знаешь о нем больше, чем раньше?
– Из вторых рук. Я лично никогда не видела, чтобы он кому-то сделал что-то хорошее.
– А как, по-твоему, он относится к тебе?
– Ну, он же меня видит, только когда я в скверном настроении… – созналась Мег.
Она чуть было не рассмеялась, вспомнив, как мистер Дженкинс однажды сказал: «Маргарет, ты самый некоммуникабельный ребенок, которого я имел несчастье видеть у себя в кабинете!», и ей потом пришлось дома искать в словаре, что значит «некоммуникабельный».
– Как ты считаешь, думает ли он о тебе что-то хорошее? – спросил Прогиноскес.
– Вряд ли.
– Хотела бы ты, чтобы он увидел другую Мег? Настоящую?
Она пожала плечами.
– Ну а ты хотела бы быть с ним другой?
– Я хотела бы, чтобы у меня были пышные белокурые волосы! – выпалила Мег.