Джедедайя БерриВетер сновидений
Джедедайя Берри — автор романа «Учебник для детектива». Его рассказы печатались в многочисленных антологиях, включая Salon Fantastique, также составленную Эллен Датлоу и Терри Виндлинг.
Ветер сновидений
Эта книга — под хоровое пение койотов — посвящается Шерин Новембер, так славно, так чудесно поддерживающей наши набеги на царство мифов.
Самым хитроумным трикстером из тех, которых я знал, был мой дед. У него была особая кружка: стоило только попробовать сделать из нее глоток, вода лилась на рубашку. Он мог втереть в твое собственное предплечье квортер и вынуть его из твоего же собственного уха. Этому трюку он меня так и не научил, зато научил рисовать лабиринты. Мы вместе вычерчивали их на листах бумаги для пишущей машинки, а после менялись чертежами и приступали к разгадке. Это было моей любимой игрой: ведь каждый лабиринт мог разветвляться на бесконечное множество путей, и работа над ними казалась делом весьма таинственным и важным.
Мсье Брюмо из этого рассказа появился на свет много позже. Его породили мысли о том, что Дедал, построивший для критского царя Миноса легендарный лабиринт, вполне мог обучить своему искусству какого-нибудь юного ученика и так передать его секреты следующим поколениям. Выходит, строители лабиринтов могли бы жить в самые разные времена, в самых разных частях света — к примеру, во Франции XVII века, — предлагая свое мастерство всем, кому есть, что прятать, или просто нравится время от времени сбиваться с пути. Впервые мсье Брюмо появился на страницах романа, повествующего о его ученичестве. В этом рассказе мне захотелось изобразить его в годы старости — почтенным, признанным мастером, не утратившим вкуса к шалостям.
Ветер сновидений
Каждый год, в то недолгое время, когда лету и осени приходится делить меж собою одну и ту же постель — первое, утомленное и обожженное солнцем, впадает в дрему, вторая же, разбуженная пением сверчков и нежными прикосновениями первых опавших листьев, только-только протирает глаза, — над нашим городом по дороге откуда-то с дальнего севера в какие-то южные дали, оставляя на своем пути бессчетное множество неопровержимых доказательств невозможного, проносится Ветер Сновидений.
Подобно всем прочим городам, лежащим на пути великого буйного ветра, наш городок не избавлен от тех причудливых перемен, что он приносит с собой. Все мы готовимся к ним, как можем, и умом, и сердцем, так как от них не спрятаться нигде — хоть заберись в подпол и укутайся с головой в одеяло. Закрой окна ставнями, заткни полотенцами щели в дверях, выключи свет, ляг в освинцованный гроб и закрой крышку — ни малейшей разницы. Ветер Сновидений отыщет тебя везде и, как всегда, учинит над тобой что-нибудь несусветное.
Все начинается так. Каждый год, в конце августа либо в начале сентября, ясным днем, под ярко-синим небом, кто-нибудь из нас замечает, что листья на деревьях начинают тихонько дрожать, и слышит среди ветвей журчание воды — поначалу негромкое, будто шепот. И тут же предупреждает всех остальных.
— Ветер! Ветер! — разносится крик по улицам городка.
Хэнк Гаррет, наш констебль, немедля взбирается на помост на крыше своего дома и начинает крутить ручную сирену, оповещая фермеров в окрестных полях о грядущем хаосе. Жители Липары спешат по домам, не в силах хоть как-то защититься, однако исполненные решимости разделить бремя неизвестности с родными, а молодым внушить веру в то, что все это — не навеки.
Миг — и ветер здесь, гнет молодые деревца, дребезжит стеклами, кружит по городской площади пыльные смерчи, будто был и останется здесь навсегда, продувая насквозь всю нашу жизнь. Этот вой слышно даже из темного подпола, из-за тяжелых дубовых дверей, а едва услышишь его — тут же начинаешь и ощущать, всей кожей, всем телом, как будто тебя медленно обволакивает какое-то невидимое вещество. Почувствуешь это — знай: ты попал в сновидения ветра.
Его название, Ветер Сновидений, куда точнее, буквальнее, чем может показаться на первый взгляд. Что такое сновидения? Грезы, основанные на повседневности в достаточной мере, чтоб показаться спящему разуму достоверными, однако в повседневности сна может случиться — и нередко случается — все, что угодно. Причудливых, прискорбных, ужасающих выходок ветра хватило бы на многие тома, но я расскажу лишь о том, что довелось увидеть и пережить самому.
Пожалуй, его любимая игрушка — человеческое тело. Сам видел, как, повинуясь его несусветным капризам, плоть окрашивалась всеми цветами радуги и принимала всевозможные формы, как головы распухали до размеров тыкв, а ноги вытягивались настолько, что поднимали хозяев выше крыши. Языки раздваивались либо превращались в отточенные ножи, глаза полыхали огнем, вращались, будто шутихи, страшно выпучивались, а то и становились зеркалами, отражавшими того, кем становился я — однажды саламандру с головой ибиса, однажды бронзовое изваяние луны… В год нашей свадьбы длинные волосы жены, Лиды, обрели собственный разум, зажили собственной жизнью, принялись выхватывать из буфета чашки и швырять их об пол. А в том году, когда мне было десять, я видел Меерша, мэра города, бегущим по Госсин-стрит — на плечах вместо головы зад, из-под штанов, с тыла, доносятся приглушенные вопли… ну и зрелище, скажу я вам!
Глаза сползали с лица, перекочевывая на ладони, рты переезжали на колени, руки вместо ног, локти вместо ступней, большой палец вместо носа, согнутые указательные — на месте ушей. Люди превращались в зеленых мартышек, в ослов, в собак, собаки обзаводились кошачьими головами, у кошек вместо лап появлялись ершики для чистки трубок, а вместо хвостов — гирлянды сосисок с крохотными злобными рожицами на кончиках. Однажды три поколения женщин одной и той же семьи, от маленьких девочек до престарелых матрон, покрылись черными перьями и закружили над церковным шпилем, хрипло выкрикивая стихи на каком-то иностранном языке. Пастор Хинч наполовину превратился в свинью, школьная учительница Мэвис Тот стала креслом с ламповым абажуром вместо головы, и все это… все это — даже не сотая доля проделок Ветра Сновидений. Человеческий язык просто не в силах передать всей глубины его изобретательности и всех причуд его безумной фантазии.
Пока жители города претерпевали сии радикальные перемены, вопили от ужаса, горько рыдали — внутри-то они оставались самими собой, но снаружи превращались в нечто совершенно иное! — местность вокруг тоже менялась. Колоссальные порывы ветра срывали с деревьев листву, тут же превращавшуюся в косяк полосатых рыбок, который начинал метаться в воздухе из стороны в сторону, словно управляемый единым разумом. Деревья дико колебались на ветру, размахивали ветвями, точно резиновые, или обращались в длинные шеи жирафов. Облака медленно, будто хлопья фиолетовой, воздушной сахарной ваты, падали вниз, отскакивали от печных труб, катились по земле, как гигантские шары перекати-поля. Улицы оживали и змеями расползались в стороны, окна подмигивали, дома превращались в стеклянные пузыри, распускавшиеся розами о тысяче лепестков с дверьми и крышами. Трава ни разу не оставалась зеленой, а небо — голубым, они меняли цвета, а порой даже консистенцию, становились жидкими, будто вода, или тягучими, словно джем, а один раз воздух сделался золотистым газом, на выдохе образовывавшим призраки покойных родных, которые немедля собрались на городской площади и начали отплясывать комбару. И все это — под нестройную какофонию из мириадов звуков: звона бьющегося стекла, трелей жестяной свистульки, чиханья, скрежета гвоздей, вырываемых из зеленой доски гвоздодером, вздохов древних слонов, журчанья воды, стекающей в канализацию…
Сумятица и хаос, всеобъемлющее искажение реальности — эффекты эти длятся два-три часа, а затем прекращаются — с той же быстротой, с какой возникли. Ветер все в большей степени слабеет, а по мере этого сходят на нет и безумные перемены. Люди снова становятся самими собой — такими же, какими были до прихода ветра. Улицы с виноватым видом возвращаются по местам, дома принимают обычный домашний вид, облака обретают прежнюю белизну и так же неторопливо, как падали, поднимаются в небо. К вечеру ветер уносится прочь — нарушать привычный образ жизни добрых жителей городков, расположенных к югу от Липары.
Кто-либо может спросить: «Так отчего же ваши предки остались на этом месте, а не переселились куда-то еще, обнаружив, что все это происходит каждый год?» Ответ прост. Приезжайте в Липару, и вы собственными глазами убедитесь: это прекраснейшее место во всем мире. Огромные голубые озера, густые зеленые леса, полные дичи, многие акры жирной, плодородной, кишащей червями земли. Кроме этого, чтобы убраться с пути ветра, нужно двигаться на запад, а там пустыня, или на восток, где находится океан. Услышав это, кто-либо может сказать: «Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается: как только ветер унесется прочь, все гарантированно вернется в прежнее состояние». И да, и нет. То есть, конечно, чаще всего это верно, и, если не считать того, что ты раз в году на пару часов невероятно удлиняешься, или съеживаешься, или превращаешься в кошмарное чудище, жизнь здесь чудо, как хороша. Но обратите внимание, я сказал: «чаще всего».
Бывали случаи (правда, должен заметить, крайне редкие), когда следы проказ Ветра Сновидений не исчезали после того, как он улетит на юг. Был, например, на окраине города старый дуб, который так и не утратил раз обретенной способности: каждый год — причем в середине лета — на нем вырастал странный желтый плод, хрупкий, словно китайский фарфор, величиной с мускатную дыню. По созревании плод падал, разбивался оземь, и изнутри вылетало множество маленьких синих летучих мышей, живущих всего две недели, а питающихся мышами-полевками. А говорящий попугай бабушки Янг по имени Полковник Пудинг от одного легкомысленного прикосновения Ветра Сновидений лишился собственной головы, а вместо нее обзавелся головой куклы правнучки бабушки Янг — милым фарфоровым личиком с синими глазами, закрывавшимися, когда попугай укладывался спать. Говорить он не разучился, но начал предварять любое высказывание одышливой, механической имитацией слова «мама».