все ориентировались по настенным часам
по башенным часам на остановке Яросама
по наручным часам
и все были вовремя
вовремя приходили на работy
никто никогда не опаздывали
потому что в пустоте
мы были быстрые и точные
мы были пустые и быстрые
мы были бессмысленные
как шарики воздушные
на сером ветру
Проспект Мира
Из Кузьминок мы переехали на Проспект Мира в большой дом, который принадлежит потомкам архитектора Фомина[6], хозяин сдал нам полуразрушенную квартиру за копейки. И мы живем там до сих пор, наш быт на Проспекте Мира чем-то похож на деревенский, вокруг дома – обширный сад, входные двери в квартиры хозяев не запираются, как и наша, запирается только общая входная дверь. В доме много кошек, собак, детей, постоянно идет какая-то стройка, к хозяевам приезжают родственники, друзья, живут по месяцам. Я даже пыталась посадить цветы в саду, но он очень тенистый, и цветы мои не взошли. Во дворе очень тихо, и сложно себе представить, что буквально через сотню метров шумит и живет Проспект Мира. Когда мы жили в Кузьминках, магазин «Пятерочка» был трех минутах ходьбы, а на Проспекте Мира все бюджетные супермаркеты спрятаны во дворах, и до них нужно идти, мы решили, чтобы ежедневно не таскаться туда-сюда, складываться и покупать еду на целую неделю вперед. Так я начала писать цикл «Проспект Мира», еженедельные походы в «Пятерочку» стали для нас ритуалом и праздником еды и радости. Мне вообще очень нравится «Пятерочка» своей несуразной нищетой и нескладностью, мы даже подружились там с продавщицей. «Пятерочка» для меня – это такой мир нищеты, в котором я чувствую себя достаточно обеспеченной, чтобы купить все, что хочу. И там часто продаются совершенно странные вещи – нескладная одежда, которая вызывает у меня почему-то жгучую жалость за то, что она вообще есть, почему-то хочется ее немедленно спасти. И эти дешевые синтетические игрушки с огромными глазами – единороги и зайцы. Мне в «Пятерочке» жалко все – от еды до погремушек. Такую жалость я испытываю к своему беспокойному детству, поэтому в цикле появляется образ умирающей матери. Я помню, мы пришли из магазина, была совсем весна, май, я села работать за компьютер и вдруг услышала странный треск – на подоконнике сидела маленькая птичка. Когда она заметила, что я наблюдаю за ней, она вспорхнула и улетела. Я тогда подумала, что это, наверное, знак, что мама скоро умрет. Я верю в странные приметы, мне нравится в них верить, через них я чувствую связь с тем, что можно назвать миром. Мама еще жива[7], но недавно я видела у порога нашего дома красного замерзшего снегиря, и тоже что-то поняла.
Проспект Мира
теперь мы живем по-другому
мы складываем в конверт деньги и у нас
получаются общие деньги
на которые раз в неделю мы покупаем много еды
мы идем в магазин Пятерочка
и очень важные ходим там со списком продуктов
мы покупаем яблоки фрукты мясо сосиски бананы
крупы сыр макароны
и сласти
очень много разного разного сладкого
вафли печенье глазированные сырки
мармеладки в сахарных хрусталиках
чокопай ириски кис-кис и батончики рот-фронт и
вафли со сгущенкой
а еще пельмени и даже иногда свежее мясо
и огурцы и помидоры и болгарскую брынзу
зеленое твердое манго с хвойным остреньким вкусом
и много много много сладкого сладкого сладкого
у тебя есть целая полка и ты там хранишь свои сласти
мы ходим по магазину как очень взрослые женщины
и выбираем по акции разные важные вещи
ты сравниваешь – сколько будут стоить
помидорки черри с пересчетом на килограммы
и сколько будут стоить сливовидные помидоры
они дешевле
их больше
и может быть их хватит до следующей недели
а вдруг их хватит настолько
что в следующий четверг помидоров покупать не придется
а у кассы железный решетчатый короб полный
китайских игрушек
из нежного нежного нежного практически невесомого
махрового материала
там зайцы единороги и еще котятки
у них у всех одинаковые
круглые мерцающие ободками глаза
они все на нас смотрят глазами
как будто пространством жалости
пространством смирения и безответной любви
ты купила такую игрушку еще когда мы жили в Кузьминках
смастерила для нее из коробочки от лукума
и обрезков моей водолазки
укромную постель и бережно туда поселила
а теперь мы приходим в Пятерочку
и видим так много единорогов розовых розовых розовых
ослепительно мягких
как будто они тяжелое облако ностальгии
и смертельной тоски
и ты опускаешься на колени перед этой горой
ничейных игрушек
и запускаешь в нее свои руки
как будто их всех привечаешь
а потом каждую берешь и гладишь по голове
и стоишь на коленях пока
их всех не потрогаешь
пока им всем ты не скажешь кроткое теплое слово
я со стороны глажу твою голову
и терплю эту боль
мне больно
а потом мы идем вдоль рельсов с тучными сумками
и сеткой желтой израильской мытой картошки
мы идем и говорим о еде
как о том что никогда не сбудется с нами
идем в рассеянной пустоте как будто
наши тела очень тонкие девчачьи
из бумажки вырезанные
и на ветру вот-вот разорвутся
и ветер ветер гуляет на Проспекте мира жестокий
а потом мы приходим
и медленно разбираем еду
а ты по одной упаковке складываешь свое сладкое
на полку
и медленно медленно любуешься сладким
а потом я жарю мясо и варю макароны и режу салат
и вскрываю хлебный пакет
мы едим свой маленький гордый ужин
быстро быстро как будто
кто-то придет и отнимет нашу еду
а еще вспоминаем
как много дней назад
матери и бабки нам говорили –
ешь медленно с хлебом а то не наешься
ешь медленно не оставляй ни крошки
доедай все
а то будешь хватать куски и есть всухомятку
еще вспоминаем одежду которая только на выход
я помню свою белую блузку белую блузку с жабо
я ее носила пока рукава не стали по локоть
какую чистоту и опрятность она сохранила
и вспоминаю черные лаковые ботиночки
их нужно было протирать влажной тряпочкой
каждый раз когда возвращаешься с улицы
мы вспоминаем забытые вещи
ещё помним деньги на столовую
три с половиной рубля
на пирожок с картошкой
и сладкий смородиновый компот
все все все вспоминаем
и бесконечно очень быстро и жадно едим
свою бедную злую еду
а потом мы сидим и глядим друг на друга
как будто прощаемся навсегда в сытой тоске
и как будто прямо сейчас мы прощаемся и умираем
а за окнами протяжный черный вечер наступает
и мы в него выйдем когда
страшная сытость отступит
и мы выйдем и по улицам серым пойдем
в забытии
смотреть на темнеющий бедный город
мы живем в старом расшатанном доме
мы живем в разрушенной хилой конюшне
из пола не вымывается ни пыль ни память
о забытом непрошенном времени
живем как чужие мы здесь и есть чужие
и мы живем в разрушенном блеклом неистовом доме
цокот копыт покойных лошадок не умолкает над нами
свист маленьких птичек проворных не погибает в листве
все здесь в этом доме проживает с нами
трудные дни нищеты
и я смотрю твою тонкую розовую улыбку
и слышу цокот копыт покойных лошадок
и слышу рост бесконечный деревьев в саду
здесь тянется свет к нашим распавшимся лицам
и от тяжести его я еле плыву по улице томной
и сонную тяжесть его набираю в себя
и мы движемся движемся и живем
заодно во времени и этом доме
и забираем в себя пространство
глотаем его как полную тучную воду
и в этом тепле я как тихое тихое тело
переворачиваюсь на живот
и чую теплоту вечера как мертвую материну спину
и слышу звуки из сада как мертвое ее дыхание
и слепну от света ее бесконечного тления
замечаю тонкие скудные боль и тоску
по ее жестокой любви
и как будто последнюю ее теплоту хочу уловить
хочу попрощаться
но не выходит
она погибает и погружается в травы
в безликую рыхлую землю
и я слышу это движенье как движенье корней
как падение нежных немыслимых лепестков
и безответно прощаюсь прощаюсь прощаюсь
и бьюсь в безвольной скупой немыслимой боли
от безответной любви
и мать погружается в землю
теплым бескровным летом мы идем в магазин
и набираем конфеты мясо и все другое по акции
я видела двух старых упрямых мужчин
они согнувшись копали гору жидких огурцов
и выбирали потуже
да так бывает когда еда некрасива но питает тебя
водянистым ароматом тепла
но здесь не так
в магазинах для нищих мы выбираем скорченные овощи
да чтоб подешевле
и надеемся что они те самые важные вещи
которых ищешь всегда
у рыбного холодильника я замерла
там была красная рыба по акции
а потом всю дорогу до дома думала только о рыбе