как вскрою полиэтилен
как вскрою хрусткий оранжевый хлеб
и буду рыбу рыбу кусками есть и хлеб хлеб кусками есть
и куски таять будут у меня во рту сладко
и когда мы пришли домой
с улицы рук не помыла и бросилась в кухню
неровным ножом рвала упаковку
и ела ела рыбу с хлебом
и она была горклая как вся еда в магазине пятерочка
и она была горькая как все руки и лица
в этом отверженном магазине для нищих
но я ела и ела
и скулила о потраченных деньгах
и ела ела горькую от бедности рыбу
с яростно бóльной надеждой на то что вкус ее
вкус той самой рыбы
из сухих затвердевших рук мертвого деда
из дедовых серых бескрайних сетей рыба
с солоноватыми хрусталиками на черной тягучей коже рыба
и серую рыбу ела ела
здесь горькое все мы живем в темноте дикого
праздника мира
здесь горький воздух стоит и питает наши белые щеки тоскою
здесь мы живем в самом центре чудного богатого мира
до метро пять минут и по кольцу на работу
но даже здесь среди прекрасных расправленных улиц
мы нашли свой душный магазин для нищих
и ходим туда за продуктами
я в красивых кроссовках а ты в фирменной джинсовой куртке
чтобы никто не знал и не видел нашего происхождения
мы хорошо маскируемся
но когда мы заходим в пятерочку
мы как будто оказываемся там где и должны пригодиться
в сибири в чечне в тверской области
я тоскливо люблю все гнилые морковки
я тоскливо люблю сморщенные голубые ножки
мертвых куриц
а ты готова часами смотреть на горы дешевых конфет
в золотистых кричащих фантиках
здесь мы как дома провинциальные лесбиянки
больные от ночных кошмаров о недостатке еды
и избытке живого пространства
больные от вечной мысли о нехватке денег и страха
что кто-то узнает где спрятана наша заначка
мы здесь провинциальные лесбиянки
и выбираем по акции и я не вижу ценников никаких кроме желтых
желтые желтые ценники как залог вечного счастья
и мы снова и снова живем в разрушенном доме
и еда наша земля и вода наша ржавый снег
ты говоришь духота и то что мы живем на земле
это как в грозном
когда вы вернулись
в свой разрушенный людьми и войной дом
мы живем без дверей
под мокрым растрескавшимся потолком
мы ходим за мороженым и газировкой
а еще я выхожу в сад и медленно долго курю
в ярких разъедающих сумерках
а еще сегодня у нас наконец появилась
стиральная машина
и я выходила во двор с салатного цвета тазом
который мы нечаянно привезли из Кузьминок
и на серые волчьи веревки развешивала полотенца
и начался дождь и мы наспех
как пьяные все собирали с веревок
и ты белье мне передавала в окно
и ты целуешь меня и смеешься
оправдываясь за свои поцелуи
и они вспыхивают на твоих губах
звездочными взрывчиками
а еще твои губы пахнут сладко сладко
халвой и шоколадом
а еще мы живем на земле окнами в сад
и рассадой на подоконнике
я хожу в темно-зеленой синтепоновой душегрейке
а ты как всегда ходишь голая
и пах твой темнеет
на бесконечно белом мраморном теле
мы живем и ты замечаешь время
а я времени не замечаю
потому что не хочу ни времени ни движения ни боли
но мы разглядываем фотографии
моей матери на Одноклассниках
и она там в специальной программе
приделала свою голову
к телу стройной изысканной женщины
у роскошного автомобиля
и к телу огненной женщины-бабочки
и я сквозь эти коллажи как будто лучше всего
понимаю время
чем когда смотрю на деревья в саду
и разрушенную больницу
сквозь черную решетку забора
мама скоро умрет и я это точно знаю
как знаю свою пухлую родинку на ноге
как знаю дорогу до ресторана Макдоналдс
или как знаю сколько стоит книга и хлеб
и я знаю точно что мама скоро умрет
и смотрю смотрю ее фотографии
и слышу как она увядает
я как будто бы очень близко вижу ее страдания
и вижу как жизнь медленно медленно плавится
в ее тяжелых руках
в ее лысой седеющей голове
и в пресной усталой улыбке
и тогда я знаю про время
когда смотрю на нее так близко
в другой южный выцветший город
и вижу как мама вытирает с щеки
влагу душную поймы
и как смотрит под козырек над водой
и я вижу ее
как будто бы вот-вот могу прикоснуться
и тихо тихо жалеть ее
за бесполезную трудную жизнь
жалеть ее прямо отсюда
из дома с окнами в свежий сочный дурманящий сад
жалеть ее бесконечно пока жизни не станет
пока жизнь не станет невидимой
в сером безвольном теле
материном и моем
Что я знаю о насилии
Этот текст я написала в метро, я пыталась справиться с панической атакой, спровоцированной ПТСР. Я знала, что есть универсальное средство избавления от Панической Атаки – считать от ста до нуля и обратно. Мне кажется, обстоятельства написания этого текста вшиты в него, поэтому нет смысла описывать ситуацию…
– Хорошо. А ты помнишь момент, когда ты вообще начала писать стихи?
– Мне было 14 лет, я была рэпершей и писала рэп. И первое мое стихотворение – текст рэп-песни, которую я так и не исполнила.
– О чем она была?
– О времени. Там фигурировали образы – песок и вода, вот это вот все, присущее 14-летнему подростку, который сталкивается с миром и пытается понять, что вообще в нем происходит. Мою песню никто не услышал. Не знаю, что произошло тогда, но помню, как стояла на сцене в школьном актовом зале с микрофоном в руке, в уши бил написанный мной специально для этой песни минус, но я не могла сказать ни слова, я стояла и стояла, из зала на меня все смотрели, а я смотрела себе под ноги и сгорала от стыда. Когда музыка уже почти закончилась, я сказала в микрофон, что вот и вся песня, и ушла со сцены в слезах. Я перестала писать стихи после того случая, а потом снова начала, но уже в 19 лет.
– Что же такого произошло в твои 19?
– Любовь, конечно же. Дикая неразделенная любовь. Это был такой период в жизни, когда я очень сильно уставала, потому что работала на двух работах одновременно. Два дня подряд я стояла за барной стойкой, еще по 12 часов работала в магазине молодежной одежды – это был год, когда я жила в Новосибирске и мне надо было снимать квартиру…
– Ты начала с рэпа, который сейчас активно отвоевывает территории у поэзии. Как ты вообще относишься к современному рэпу?
– Теперь я больше люблю «Гражданскую оборону», чем рэп (смеется). Я всегда слушаю новую музыку, стараюсь следить за поп-культурой. Мне очень нравится молодая музыка, Монеточка, «Ритуальные услуги» и т. д. Из рэперов мне больше всего нравится Хаски, потому что то, про что он поет в целом, мне знакомо, мне близок его пафос, у него даже есть песня про тайгу (смеется), но я посмотрела несколько его интервью, и мне кажется, он заигрывается, когда строит из себя утырка. В целом, вся рэп-культура – мизогинична, поэтому меня передергивает от первого альбома Фэйса и песен Фараона, я мечтаю о рождении феминистского лесбийского рэпа, вот такой рэп я хочу слушать. Про то, как девчонки ходят по улицам и целуются и кайфуют.
Оксана много смеется, рассказывая про юношеские воспоминания и свои ожидания. Когда говорит о рэпе, то взгляд ее становится почти мечтательным – феминистский лесбийский рэп выглядит заманчивым и явно нравится ей как идея. Когда я возвращаю ее своими вопросами в прошлое, она заметно грустнеет, задумывается. И чем ближе мы к разговорам о травмах, первой серьезной любви и настоящих разочарованиях, тем серьезнее становится Оксана, тем длиннее паузы между предложениями, тем собраннее она становится – будто готовится идти на войну.
– Ты родилась в Новосибирске?
– Нет, в Усть-Илимске, это Иркутская область. После школы я переехала в Новосибирск, не поступила в университет и осталась работать.
– А куда поступала?
– В театральный. Училась я очень плохо, мне было неинтересно. В то время в семье была очень сложная ситуация, я уходила из дома, пила пиво в подъезде, слушала сначала рэп, потом начала слушать «Гражданскую оборону», на самом деле я и сейчас ее слушаю по утрам, в общем, таких подростков называют трудными. Мне было не до учебы, надо было как-то выживать. И вот в 11-м классе мне сказали, что все одноклассники уже придумали, кем они будут, когда вырастут, а я, конечно, даже не задумывалась об этом, мне было важно сбежать из Усть-Илимска и, желательно, как можно дальше. Я вспомнила, что с подготовительной группы детсада участвовала в спектаклях (мне всегда давали роли Бабы Яги и всяких страшных персонажей), и подумала: «Почему бы мне не пойти в театральный? Я не боюсь сцены, с математикой у меня все плохо, а русский и литературу как-нибудь сдам… Решено». Мне казалось, что так будет проще. В итоге прошла почти все вступительные туры и дошла очередь до последнего. Он был трехчастный: прочитать стихотворение/басню, спеть песню и станцевать танец. Первые два прошли хорошо, а потом настало время танцевать…
– Это оказалось проблемой?
– Ну как сказать… Я всегда думала, что для поступления в театральный институт ты готовишь танец, приходишь, все смотрят, как ты здорово танцуешь, – и ты уходишь. И вот я готовила полгода танец…
– Какой?
– «Яблочко». Не знаю, почему он… Наверное, я подумала, что раз я такая бодрая, то по темпераменту он мне подходит. Готовилась долго. Мне даже нашли экзальтированную женщину, которая преподавала танцы в кружке, и она меня полгода учила танцевать «Яблочко». Чтобы ты понимала, Усть-Илимск – это такой город сопок, и ты все время, когда перемещаешься по нему, либо поднимаешься наверх, либо спускаешься. И когда я ходила танцевать, я проделывала большой путь. От дома нужно было спуститься глубоко в низину, а после занятия вскарабкаться по бесчисленному количеству лестниц обратно. Чтобы сократить путь, можно было идти через морг. И я ходила через морг, приходила на занятие, и эта тетка мне постоянно кричала, требовала: «Бодрее! Ногу выше! Как «Яблочко» танцуют?», и тут же срывалась, чтобы показать, как его танцуют. Если ч