– Надеется, что ты одумаешься?
– Может быть. Она понимает, что не может меня контролировать. Я живу такую жизнь, и она моя. Я в 17 лет уехала из дома и не возвращаюсь туда.
– Мама понимает твою поэзию?
– Она не читает.
– Вы это обсуждали?
– Она читала только то, что я писала в подростничестве и подкидывала ей. Мне было важно, чтобы она читала и хвалила, но она до сих пор не научилась хвалить меня. Оказалось, что все, что я ей подкидывала, она читала, но ничего мне не говорила, я узнала об этом, когда уже была взрослой. Она всегда была холодна ко мне, таких матерей называют “функциональными” – она готовила еду, стирала одежду, короче говоря, все, что в нашей стране принято делать матерям. Но при этом она была эмоционально недоступным человеком, я никогда не понимала, любит она меня или нет. Сейчас моя мама не знает, кто я, и для нее я просто человек, который руководит книжным магазином. Последний раз мы виделись два года назад. Недавно я завела аккаунт в «Одноклассниках» и общаюсь с ней там. Присылаю ей фотографии, «привет-пока» – весь наш разговор.
– Ты рассказываешь ей о том, что делаешь?
– Она знает, что у меня вышла книга «Женская проза». Я боюсь, но у меня есть надежда, что, если она прочитает мои тексты, она что-то поймет про меня или даже про себя, но я думаю, что если она даже и поймет, она не даст мне об этом знать. Это нечестно по отношению к ней – я постоянно мучаюсь совестью.
– Почему?
– Мир, о котором я пишу, – это мир, в котором она меня растила и в котором она продолжает жить. В цикле «Проспект Мира» есть еще рефрен «мама скоро умрет». Я действительно это чувствую, она болеет, у нее рак, ты, наверное, сама знаешь, что раковые больные – непредсказуемые, они могут сгореть за полгода, а могут жить очень долго. И это странное чувство, время то сжимается, то, наоборот, растягивается, я чувствую эти два года ее болезни как бесконечное время, но, знаешь, пять лет, которые она еще проживет, я ощущаю как предстоящее мгновение. И это тяжелое чувство, чувство будущей утраты и чувство страха. Наверное, эту книгу я ей дам прочитать.
– Ты боишься, что это может ее ранить?
– Я не знаю, что могут сделать с ней мои стихи. Они могут ее поразить, у меня была мысль отправить ей зин, который был в проекте “ГраундЗинФеста”, он в целом безопасный и красивый. А потом подумала – зачем? С одной стороны, я понимаю, что нахожусь в состоянии, когда время ограничено и она может не успеть прочитать, и я могу потом пожалеть, но, с другой стороны, я очень боюсь показать ей эти тексты. Каждое утро, когда собираюсь на работу, думаю об этом.
– Для тебя важен читатель?
– Мне очень важно, чтобы меня читали. Мне приятно, когда мне говорят, что мои стихи понравились, когда я получаю отклик.
– А представляешь, книжка дойдет до твоей матери…
– Она не ходит в книжные магазины…
Я предлагаю Оксане поговорить об осознании себя и принятии своей ориентации – о том, чем (помимо прочего) пронизаны ее тексты. Спрашиваю, как на ее взгляд, зависит ли принятие от образования, от общего уровня продвинутости человека? Оксана отвечает не сразу.
– Мне кажется, нет однозначного ответа на этот вопрос. Очень многое зависит от информированности. Мои знакомые лесбиянки, которым сейчас около сорока, рассказывали мне, как, живя в маленьком городе в детстве, думали, что с ними что-то не так, а потом, в 90-е, когда в газетах стали появляться что-то типа досок знакомств и статьи, они начали понимать, что они не одиноки. Сейчас все немного по-другому, у нас есть Интернет, ты можешь все нагуглить и понять, есть куча пабликов, в которых тусуются представители ЛГБТ, там можно получить поддержку и познакомиться с новыми людьми. В конце концов, у нас есть Милонов, который в 2011 году начал охоту на геев, и после этого все медиа начали писать о гей-проблематике. Такие злобные политики тоже вносят свой вклад. Я не думаю, что образование как-то помогает осознать себя и принять, многие женщины живут в шкафу и страдают внутренней лесбофобией, имея кучу образований. Причем политические взгляды не являются определяющим фактором, среди лесбиянок полно правых и православных, тут скорее вопрос про то, как эти женщины себя саморепрезентуют.
– Феминизм спасает?
– Меня – да. До встречи с ним я жила и думала, что ни на что не способна, не способна работать на нормальной работе, не способна думать и говорить, не заслуживаю уважения и внимания. Женщин воспитывают как веник, стиральную и посудомоечную машину в одном теле, которое идет бонусом к мужику. Женская социализация начинается, как только определили пол плода – ты только родилась, на тебя уже розовое надели и начали сюсюкать.
– Феминизм учит самостоятельности и трезвости?
– Я смотрела на свою мать и охуевала, на что она готова ради самого стремного мужика, лишь бы он только был рядом. Она не чувствовала себя целой без мужчины и была готова достраивать себя любым, даже самым ужасным насильником и альфонсом. Терпела унижения и побои, терпела ради того, чтобы он просто был в доме. Когда я начала читать феминистские тексты, мне открылся мир – феминизм дает супер-очки, и ты начинаешь как рентгеном просвечивать мир и понимать многие вещи.
– Это правда или миф, что феминистки – мужененавистницы?
– Многие оправдываются «я феминистка, но не мужененавистница»: женщинам не станет теплее от таких слов, теплее станет мужчинам, которые привыкли, что их обслуживают на всех фронтах, а женщины, которые себя так самопрезентуют, обращены к мужчинам. Феминизм для меня, в первую очередь, про то, как не ненавидеть и уважать женщин. Потому что культура, в которой мы живем, – сексистская и мизогинная. Мне кажется, быть феминисткой – это видеть, как устроен наш мир. Видеть, что у власти стоят мужчины, а мужчины не хотят быть наравне с женщинами, тогда никто не будет им стирать носки и подтирать сопли. Им это невыгодно, некого будет безнаказанно трахать без спросу и некого будет унижать. Прогрессивное литературное сообщество, где феминистская повестка очень сильна, к сожалению, по-прежнему обслуживают женщины. Но с литературным миром еще сложнее – здесь все заражены вирусом представления о гении, которого нужно любить и обхаживать.
– Относительно недавно на презентации журнала «Логос» была дискуссия «Есть ли секс при феминизме», которая продолжилась и в соцсетях. Вот тебе как кажется, есть?
– Секс – это патриархальная структура, в моей утопии секса нет, есть какая-то другая близость. Секс, который нам предлагает культура, разрывает наше тело на эрогенные и не-эрогенные зоны. Говорит о мужском желании, и ничего не говорит о женском (благо сейчас что-то переводное стало появляться на книжных полках). Женщины вообще чужие в этом мире. Иногда мне кажется, что нам все недоступно и неизвестно. И секс не наш, это то, что с нами происходит. То, что мы не имеем права выбрать или от чего отказаться. У меня как-то была мечта утопическая об острове, где живут женщины.
– Феминизм предполагает существование полиамории? Как ты вообще относишься к ней?
– Я думаю, при капитализме полиамория невозможна. Если я правильно понимаю про полиаморию, у тебя есть какое-то количество партнеров, которые между собой (не всегда все) в связи и с тобой – такое маленькое сообщество, которые связывают эротические/романтические чувства. Мы находимся в той ситуации, когда у кого-то всегда больше ресурса – денег, власти, времени, любви, в конце концов. Можно нарисовать себе идеальную картинку: дополняющих друг друга партнеров и партнерок, но чтобы построить этот маленький мир, нужна куча времени, мне неинтересно тратить свое время на подобные вещи.
Что я знаю о насилии
что я знаю о насилии
когда мне было 13 лет
меня изнасиловал подонок по имени Артём
теткин сожитель на моих глазах выволок ее
на лестничную клетку
и прыгал на ее голове в ботинках пока та не потеряла сознание
сожитель моей матери избивал ее каждый месяц
она ходила на работу с синяками
и каждые полгода ходила к стоматологу
чтобы тот нарастил ей передний зуб выбитый моим отцом
что я знаю о насилии
все женщины были биты
женщин насиловали
женщины вставали и шли на работу
шли готовить еду
и целовали своих насильников
я пишу этот текст в метро
каждые две минуты я закрываю заметки и начинаю дышать
и считать от ста до нуля
так делают все кто знают что делать когда
хочется прыгнуть на рельсы
или биться головой о стеклянные двери
сто
девяносто девять
девяносто восемь
девяносто семь
девяносто шесть
девяносто пять
и я снова открываю заметки чтобы писать этот текст
рядом со мной мужчина снимает на телефон
сообщение
на жестовом языке
я считаю и смотрю на него
я думаю что поэзия должна мигрировать в жестовый язык
поэзия должна мигрировать в язык на котором
можно говорить о насилии и не впадать
в завороженное упоение
говорить о насилии и не замалчивать его
поэзия должна мигрировать в язык
который остановит насилие
что я знаю о насилии
девяносто четыре
девяносто три
девяносто два
девяносто один
девяносто
восемьдесят девять
восемьдесят восемь
я жила там где насилие
ничем не прикрыто
учительница английского вела уроки
в солнечных очках
и когда она улыбалась
разбитые губы начинали блестеть от выступающей сукровицы