восемьдесят семь
я жила там где женщин и девочек насиловали
и это было нормой
восемьдесят шесть
я не знаю как подступиться к тому о чем
я хочу говорить сейчас
восемьдесят пять
восемьдесят четыре
я сделала все чтобы сбежать из мира
где женщин убивают за то что они женщины
я получила образование
у меня хорошая работа
мне хватает денег на еду
восемьдесят три
когда мы говорим и пишем: насилие насилие насилие
восемьдесят два
чем больше мы о нем думаем тем сложнее
нам удаётся о нем думать и заниматься
критикой насилия
все умные люди понимают
про государственное и медийное насилие
восемьдесят один
восемьдесят
но мы не говорим о насилии в сообществе
семьдесят девять
семьдесят восемь
семьдесят семь
семьдесят шесть
семьдесят пять
семьдесят четыре
семьдесят три
семьдесят два
семьдесят один
семьдесят
шестьдесят девять
я
шестьдесят восемь
шестьдесят семь
я узнала о том что молодой поэт
изнасиловал мою подругу
ещё я узнала что он
домогался до моей коллеги
я вспомнила что у меня самой был
сомнительный эпизод с этим поэтом
шестьдесят шесть
шестьдесят пять
шестьдесят четыре
шестьдесят три
другой человек из нашего сообщества
изнасиловал меня три года назад
он сказал что для него это был важный акт
через насилие надо мной
он обрёл утерянный фаллос
он сделал это специально
шестьдесят два
шестьдесят один
шестьдесят
пятьдесят девять
пятьдесят восемь
пятьдесят семь
меня не били
нас не били
не рвали на мне одежду
не рвали на нас одежду
пятьдесят шесть
чем насилие из прошлого отличается от насилия
которое осуществляют мужчины
среди которых я живу сегодня
пятьдесят пять
и какое имя я должна дать тому
что происходило со мной и другими женщинами
пятьдесят четыре
я не буду изобретать новые имена
я называю то что происходило
изнасилованиями
пятьдесят три
пятьдесят два
почему никто из нас не говорит о насилии
в интеллектуальном сообществе
пятьдесят один
почему
пятьдесят
почему мужчины пишут тексты о войне
на которой они никогда не были
и не пишут о том что они делают с нами здесь
сорок девять
почему все читают феминистские тексты
и становятся профеминистами в фейсбуке
но никто из насильников не признает
своей вины публично
сорок восемь
почему женщины пережившие
сорок семь
почему никто из мужчин не признает своей вины
сорок шесть
сорок пять
сорок четыре
все боятся
сорок три
оказаться в изоляции
сорок два
изоляции
сорок один
когда женщину
сорок
когда женщину
когда женщину
когда женщину
когда женщину
когда женщину
тридцать девять
я могу рассказать что я чувствовала тогда
я верила этому человеку
и он изнасиловал меня
тридцать восемь
я знаю вы ждёте когда я досчитаю до нуля
тридцать семь
но когда я досчитаю
тридцать шесть
я начну снова
тридцать пять
считать
потому что
тридцать четыре
я чувствую бессилие
тридцать три
тридцать два
тридцать один
моего голоса недостаточно чтобы остановить
тридцать
все боятся скандала
двадцать девять
я не хочу писать в фейсбуке об этом
я хочу говорить с вами об этом
сейчас когда все мы здесь
а не за своими компьютерами
двадцать восемь
потому что в шуме фейсбука
утонут женщины
и я утону в этом шуме
двадцать семь
я хочу говорить
двадцать шесть
и не бояться
обвинения
изоляции
травли
двадцать пять
как мы
поэтессы
редакторки
издательницы
философини
социальные исследовательницы
писательницы
двадцать четыре
можем говорить и не бояться
двадцать три
вся власть принадлежит мужчинам
двадцать два
женщин
которые говорят правду
называют ведьмами и сумасшедшими
двадцать один
как я могу говорить
двадцать
девятнадцать
если мне не поверили
тогда
восемнадцать
и не поверят
семнадцать
шестнадцать
пятнадцать
четырнадцать
тринадцать
двенадцать
я чувствую бессилие
одиннадцать
десять
девять
восемь
семь
шесть
бессилие
пять
бессилие
четыре
бессилие
три
бессилие
два
бессилие
один
бессилие
ноль
бессилие
сто
– Когда ты начала писать «Когда мы жили в Сибири», ты упоминала, что почти одновременно у Галины Рымбу вышла похожая подборка?
– Да, это мой любимый цикл у Гали – “Космический проспект” – она пишет о родном городе Омске, пишет о возвращении туда, как о возвращении в мир родителей, встречает на улице своего первого парня и курит в форточку, когда сын засыпает. Это очень большие произведения, в смысле зрелые, их объем для меня равен объему платоновского “сокровенного человека”. Это потрясающие тексты, я очень хорошо чувствую их на уровне тела. Это тексты о непрерывности жизни. Любой жизни, даже самой страшной. Мы писали одновременно. Она опубликовала их сразу после того, как написала, а у меня “Сибирь” еще лежала на рабочем столе неопубликованная, я вообще неохотно публикую тексты, если честно. Я прочитала “Космический проспект” и просто отправила Гале свою “Сибирь”, Галя ответила “Круто”, наверное, где-то там мы встретились, на Космическом проспекте или улице Мечтателей.
– Почему так совпало, как думаешь?
– Я думаю, эти тексты появились на общей волне пристального внимания к памяти. «Сибирь» и «Космический проспект» – это «Памяти памяти»[20], только детей маленьких сибирских городов. У всех есть необходимость реконструировать, понимать что-то про то, как мы устроены, но единственный ключ к внутреннему пониманию – поход в свое еврейское местечко или в свою Сибирь. И мы туда ходим и там находим себя. Если пару-тройку лет назад всех беспокоила травма, сейчас все начали думать о памяти. Если раньше все ковырялись в разбитых коленках, то сейчас все пытаются вспомнить, почему колени разбиты, на чем я спотыкаюсь.
– Поэзия читается меньше, чем проза?
– Мне кажется, у всех тоска по большому роману, написанному на русском языке. А вообще, я думаю, все тоскуют по фигуре, за которой не страшно идти.
– Ты имеешь в виду медиафигуру?
– У «Кольты» был опрос «Кто моральный ориентир нашего времени» – мне вот кажется, что все сейчас ищут эти ориентиры. Я думаю, личность сегодня выходит на первый план.
– Насколько сегодня важно презентовать себя как бренд?
– Наверное, это нужно. Не зря же так много блогеров развелось, это ведь не только про технические возможности Интернета, а про то, что все хотят следить за кем-то, смотреть, как кто-то живет.