– Почему для тебя важен буккроссинг?
– Мало книг, которые мы много раз открываем, как правило, читаем и ставим на полку, забываем. А книга, она же многоразовая. Книга – это все же удивительная вещь, я думала, это вообще лучшее изобретение человечества. Я обожаю ходить в книжный, обожаю покупать и дарить книги. Ну и я из тех наивных, которые считают, что книга – лучший подарок.
– Каким бы ты хотела видеть свое будущее?
– Я бы хотела написать еще книжек, может быть, даже роман, книгу детских стихов. Конечно же, хотела бы стать знаменитой. Если б у меня было на что жить, я бы не работала, писала и делала крутые проекты про женщин. Эта книга, которую мы сейчас делаем, закроет важный период моей жизни. Следующая книга будет совсем про другое. То есть нет, я не буду говорить, что насилие – это хорошо. Я нахожусь в состоянии внутренней пертурбации. Сейчас я начала интересоваться ссыльной прозой, я хочу сделать книжку про женщин в ГУЛАГе, ребята из «Фаланстера»[24] предложили составить сборник, и я хочу этим заняться, если будут силы. Это то, куда меня сейчас тянет. Опять дорога. Я всегда очень радуюсь, когда фильм начинается с того, что герои садятся в машину и куда-то едут. Мой любимый фильм – «Мисс Маленькое счастье», это то кино, которое я смотрела раз 30 и каждый раз плачу. Это роуд-муви про странную семью, они везут семилетнюю девочку на конкурс красоты. Она полненькая, в толстых очках и совершенно не соответствует стандартам красоты. По пути она разучивает с дедушкой-кокаинщиком дикий танец. Дед умирает в гостинице на середине пути, и они везут его мертвого на этот конкурс, машина ломается, ее брат-мизантроп узнает, что никогда не сможет быть летчиком, потому что он дальтоник, а дядя-гей, профессор литературы и философии, переживает разрыв со своим любовником. В общем, это потрясающее кино. Они приезжают, и понятно, что все девочки – принцесски, а главная героиня вместо того, чтобы строить глазки, выходит на сцену и начинает танцевать в леопардовом костюме под песню U’can’t Touch This. Люди в зале – родители и болельщики начинают возмущаться – это некрасиво! Это безобразно! Тогда вся семья, включая брата-мизантропа, выходит на сцену, чтобы поддержать мисс Маленькое счастье, и начинает танцевать, потому что они очень хотят, чтобы она закончила танец. Ой, кажется, я ушла от вопроса. Да, я хотела бы писать и танцевать дикие танцы.
– Про что твоя поэзия, кроме любви?
– Она о жизни. Мне всегда было важно и интересно про эту грустную, страшную, странную жизнь, мне интересно смотреть на людей и на себя. Понять, почему мы живем, – вот про это мои тексты. Про смерть тоже, потому что это тоже жизнь. Мы никуда не умираем, мы во что-то превращаемся, и мы были всегда, мы состоим из космической пыли. Все, что ты имеешь, было всегда. И меня это чуть-чуть успокаивает.
– Мистическая связь у тебя все-таки с твоей тетей Женей.
– Технически она мне не тетя, я называю ее крестной, чтобы дать слушающему понять степень нашей близости, на самом деле она близкая подруга моей матери, во время школьных каникул я жила у нее, она отрицает это, но я считаю, что Женя воспитала меня. Мать отправляла меня к ней в Иркутск, потому что у нее своя парусная школа для детей, я как бы была при деле. Да и, наверное, потому что жили мы очень бедно, а отправить ребенка куда-то хотя бы на неделю, это значит неделю его не кормить и не думать о том, чем его кормить. В центре люди все-таки имели больше ресурсов, чем на периферии, и мать отправляла меня к Жеке, чтобы как-то облегчить свою жизнь. Когда дома совсем становилось невыносимо, Женя собиралась забрать меня к себе, и я очень этого хотела. Она всегда учила меня не бояться, она всегда пела песни, она сочиняла стихи. Я очень любила ее и сейчас люблю. И считаю, что благодаря ей я живу той жизнью, которой живу, и тексты пишу, потому что это она научила меня быть свободной и честной. Последний раз мы виделись четыре года назад, после смерти отца и уже в российском Крыму. Крым всех разделил. Она очень гордилась тем, что Крым наш, её жизнь связана с морем, и Крым – место ее детства. Мы с ней виделись и она говорила о Крыме… И я, конечно, расстроилась, но моя любовь к ней сильнее чужой войны, я верю в это. Перед смертью отца мы поругались с ним из-за Путина. Крым – это какая-то невыносимая драма.
– Как мы уже проговорили, все твои тексты и про политику.
– Конечно, потому что нет ничего неполитического.
– Это можно будет преодолеть?
– Я не пробовала, не знаю. Я собираюсь ехать в Сибирь, какое там сейчас все посмотреть. Мама умирает, и я поеду с ней прощаться, может быть, в этой поездке что-то произойдет. Но я бы хотела встретиться со всеми мертвыми и живыми рдными в чистом поле, свободном от политики и боли, встретиться и поговорить, увидеть друг друга и простить навсегда.
Послесловие
В 2016 году у моей мамы обнаружили рак груди. Грудь удалили, мама прошла ряд химиотерапий и несколько сеансов облучения, когда мы начали готовить эту книгу, в маминой печени появилась еще одна опухоль размером 1,2 см, и маму снова отправили на химию, но на этот раз химиотерапия имела паллиативный характер, и я начала ждать маминой смерти. В цикле “Проспект Мира” я пишу о предчувствии материной смерти, но в этих текстах нет полной веры в то, что ее смерть может случиться, это скорее работа со страхом и попытка уговорить себя смириться с надвигающейся катастрофой. Я надеялась, что она проживет еще лет пять, я надеялась, что нам удастся с ней когда-нибудь поговорить о нас, о наших сложных отношениях и боли, которую мне эти отношения причиняли. Но в начале января этого года мама слегла с высокой температурой, она отказывалась есть, а еще запрещала звонить мне и сообщать о ее состоянии, тогда материна подруга сообщила мне о том, что мама не встает. Как только я получила сообщение Вконтакте, я поняла, что мама умирает. Я говорила с близкими о том, что она умирает, но мне никто не верил, все надеялись, что она поднимется, и своими надеждами еще сильнее ранили меня и себя. И тогда я купила билеты на самолет и отправилась в город Волжский. Мама умирала, я чувствовала это по ее тяжелому дыханию, я знала это, когда подносила ей таз, чтобы она смогла пописать, потому что до туалета мама уже дойти не могла. Последний раз, когда она встала и дошла до туалета, был 7 февраля, обратно до дивана она уже могла только доползти, я помогала ей забраться на диван и почувствовала, что она уже почти ничего не весит. Все пять дней, что я провела рядом с ней, мы смотрели телевизор, ее любимые сериалы про ментов, я приносила ей ее любимые хризантемы и про себя прощалась с ней. Мама умерла 18 февраля в 12:30 по волгоградскому времени в Волгоградском областном хосписе, к моменту смерти она не приходила в сознание уже около пяти дней и просто лежала с открытыми глазами, ничего не видела и не слышала. Мама – моя большая рана. Эту книгу мы посвятили ей.
за пару недель до своей смерти мама призналась что когда она перестала вставать[25]
она заметила что выделения на ежедневной прокладке странно пахнут
я спросила ее: на что похож этот запах?
и она ответила: этот запах похож на старый корабль который не спустили на воду
и тогда я пошутила что мама стала поэтом
и мама немного мне улыбнулась. мне кажется она не поняла, почему я назвала её поэтом ведь это так просто –
лодочка вагины истлела
так и не спустилась на воду и жизнь ее остановилась как будто жизни не было никогда
а всегда был воздух тяжелой немой беспомощности и боли
а ещё труд терпения
и теперь она лежит на диване как серый избитый остов
а жизни так и не случилось
мы спим валетом на одном двустворчатом хлипком диване и вместе ждём ее смерти
смотрим телесериалы про преступников и ментов
на маминых глазах ежедневно умирают десятки людей
и мне хочется верить что так она привыкает к мысли о собственной смерти
она видит застывшими глазами как менты спасают наш русский немыслимый мир
а я сижу на полу рядом с ней и тоже смотрю
и как будто в этом совместном бесконечном просмотре телесериалов
я ей признаюсь в своей дикой безответной любви
и она молча ее принимает
а весна напирает бежевым жестоким животом и вот-вот реки и ерики набухнут от мутной талой воды
вот вот разразится зелень ослепительной наготой
а весна нажимает бежевым жестоким животом
и мать скомкавшись калачиком после укола
успокоившимся лицом смотрит на ветки режущие предвечернее южное небо
и в ней нет усталости только тихая невесомость дрожит
мы спим валетом на одном диване
я смотрю в ее коричневеющие яркие глаза на детской серой голове и ничего не говорю
просто смотрю как она в полудреме шевелит пальцами на ноге
слушаю как она попискивает во сне и говорит – нет-нет не надо
и как блюет
старается очень тихо блевать чтобы меня не будить
и я ей подыгрываю делаю вид что сплю
чтобы своим вниманием ее не тревожить
я спросила ее откуда в ее голове взялась эта метафора запаха
но она не смогла мне ответить
мне хочется верить что весь страшный предсмертный мир
это мир образов и даже темные выделения кажутся чем-то что наполнено смыслом
как будто истертый диван песочного цвета это тихий разомкнутый берег
и плач телевизора это сложный ансамбль крика чаек воды и шелеста трав
и что ей не больно а просто
она – серая лодка
лежит и ждет исчезновенья
или даже не ждет
а просто лежит
и так она будет всегда