– Насколько твои тексты зависят от твоей биографии?
– Максимально. Конечно, в них есть художественная составляющая, но она присутствует в моих текстах только в качестве метафоры. Я не понимаю, как можно писать литературу, оторванную от жизни, – это невозможно. У меня есть моя жизнь, я ее пишу вместе с текстами.
– То есть если жизнь скучная, обыденная – тексты не родятся?
– Мне кажется, моя жизнь очень скучная, думаю, я пишу, чтобы эту скуку наделить ценностью. Мои тексты состоят из скучных невзрачных вещей – магазина «Пятерочка» и парка Кузьминки. Иногда из ужасных – насилия и боли. Я помню, когда я была маленькая, я смотрела на бабушку, которая пила чай из граненого стакана, и пыталась понять, где в истории и искусстве место для моей бабушки и ее еды, за которую она так беспокоится, я не находила себя и бабушку в литературе, а мне хотелось, чтобы во всем, что происходит со мной, даже в самом паршивом и неприглядном, был смысл.
– Всего в книге шесть циклов. Расскажи, хронологически что за чем появлялось?
– «ветер ярости» я писала вместе с циклом про книжный магазин – «Эти люди не знали моего отца». А потом уже появились «Кузьминки» и текст «Что я знаю о насилии», который вышел на Кольте, потом «Сибирь» и «Проспект мира».
– Расскажи мне о них, в каком состоянии ты была, когда появлялся каждый? Что повлияло на появление этих текстов?
– Давай по порядку…
Кузьминки
Москва – удивительное место, она включает в себя много разных городов, я особенно люблю спальные районы, потому что когда ты в них оказываешься, ты попадаешь в любой маленький российский город. И вся зелень и хрущевки, особенный темп времени внутри этих районов напоминают мне Усть-Илимск. В Кузьминках мы жили в крохотной квартире-хрущевке, в такой квартире я росла и прожила 17 лет, во дворе этого дома я сушила белье и выходила покурить к подъезду. Там много бездомных котов и особенный провинциальный шум, который невозможно найти в центре Москвы. Мы прожили в Кузьминках два года, почти каждый день я ходила в парк, парк там потрясающий, и потрясающее время в этом парке – оно очень медленное, как будто сгущающее все вокруг. И Кузьминки заставили меня вспомнить то, чего мне до переселения туда помнить не хотелось – свое детство и чувство дикого одиночества, а еще щемящей любви. Я приходила из парка после прогулки и писала про Кузьминки.
Кузьминки
темные предновогодние дни
талый снег над нами
в черных проталинах льда утки стараются
жить едят принесенный хлеб
мальчик швыряет мякиш и селезни
боками расталкивают коричневых уток
натыкаются клювами на грязноватый хлеб
в черных проталинах отражаются складки неба
деревья не отражаются они на морозе черны
деревья плывут на меня когда я иду по тропе
в запахе потеплевшей коры
влажного серого снега
деревья дрожат в звуке церковного колокола
тропа дрожит и ведет на гору
колокол нажимает
тянет людей
к субботней службе бегут
женщины и мужчины
мальчиков оставляют играть на дворе
мальчики смотрят на пылающий храм
мальчикам неинтересно
они скучают по играм еде
так идет рождество
многие женщины в пёстрых платках кланяются
каждому слову
каждому пропетому звуку
накладывают кресты
я вхожу в храм
я рассматриваю его как музей
богородица и иисус в золоте в бирюзе
складки золотые на шее матери богородицы
золотые кольца каменные бусы серьги
на золотых цепях как грибы
за стеклом у задумчивых лиц святых
золото как виноград как ягоды спелые
в храме всегда осень
увядают старухи среди золотых облачений
ясно-голубой купол бесконечным утренним небом
на меня засмотрелся
и кто-то позвал
старуха потянула меня за рукав
чтобы я обернулась как многие здесь
дать дорогу священнику
его ухоженной бороде
дыму кадила
и я увернулась от дыма
я хотела разглядеть его лицо
и выражение взгляда
он шёл золотой механической куклой
и другие кланялись ему тысячу раз
как колоски
ходим как беспризорные дети
я в вязаной шапочке ты в коротких штанах
заворожённые душными пятиэтажками
снегом водой собаками стариками
густонаселённые красивые
провинциальной красотой кузьминки
такие тихие и зрелые
такие громкие оглушительные
как тогда
в твоём детстве
вы сбежали от войны
и поселились на первом этаже хрущевки
жили впроголодь
ты любила шоколадки
даже сейчас когда у тебя есть деньги
я вижу как ты подходишь
в магазине к полке с печеньем
и шоколадками
и в твоих глазах занимается свет сожаления
и ты уменьшаешься
а ещё мы собираем монетки
десятирублевые и пятирублевые
ходим к стеклянному автомату
с мягкими игрушками
он со стальными щупальцами
я достаю монетки из кошелька подаю тебе
одну за другой
и ты управляешь этой блестящей лапой
с помощью рычага
я показываю что хочу вон того бегемота
вон ту свинку пеппу вон того зайца
эти игрушки конечно же очень большие
и никто не сможет их достать
потому что щупальца скользкие
и на самом деле выгоднее всего подцеплять
маленькие игрушки
но ты все равно меня слушаешь
и охотишься на бегемота
свинку или полосатого зайца
мы кладём монетку за монеткой
и ты выуживаешь из автомата
маленького красного цыплёнка
ты очень гордишься своей добычей и я тоже
горжусь тобой
когда ты смотришь
на гору цветных китайских игрушек
ты вся становишься отдельная
и я могу наблюдать твою красоту
твоё светлое радостное лицо
ты такая сложная
в этой охоте на плюшевого бегемота
мы ходим здесь
и кузьминки сжимают нас
своей низкой плотной духотой
они сближают нас и мы плечо к плечу
и грудь к груди прирастаем друг к другу
превращаясь в одну
четвероногую грустную женщину
наши губы смотрят друг на друга
и шелестят имена
имена умерших или далеких родственниц
которые питали нас когда-то
молоком своего сиротливого тепла
ты повторяешь Галина Галина Галина
и я чувствую её присутствие здесь
в нашей полуразрушенной съемной квартире
Галина кажется мне
медленной грустной женщиной
она живет здесь
вместе с нами
и мне кажется
куда ни глянь
притаились маленькие и большие
бесплотные слабые женщины
они приходят к нам
как дикие животные приходят в города за едой
они приходят к нам
чтобы немного согреться и успокоиться
они смотрят на нас
они спят вместе с нами
они тихие
и столько скорби они вместили
столько косноязычия
этот опыт сращения действует истощающе
наша любовь
в ней нет воздуха нет дыхания
а боль и нежность
и немного гордости
немного просвечивает она на солнце
трещинками красными
и пульсирует
бьется бьется бьется бьется бьется
я жду то время и место
когда мы станем белые камни
тяжёлые и неприступные
страшные в своём покое
как лысые молчаливые головы
египетских захоронений
молчаливые и белые и тяжёлые
и равные друг другу
и равные самим себе
глаз не хватает
на мертвый ковёр
из палых коричневых листьев
он выступает наружу из снега
и снег тонет в земле
ты заворачиваешь хрустящий пакетик
с крошками от сухарей и кладёшь в карман
чтобы потом крошки вытряхивать на ладонь
или вот так из пакетика прямо в рот ссыпáть
соленые жирные
без сладкой воды она кончится
ты говоришь этот вкус – он такой особенный
а мне он кажется грустным
мы идём между деревьев
и ты за мной не поспеваешь
ты внимательно ешь свои сухарики
запиваешь их газировкой
я говорю а зачем
ведь мы только что ели дома
и ты отвечаешь не знаю я не могла удержаться
уже появились на ветках бархатистые почки
они еле видны
подношу их близко к глазам
почки белые немного мокренькие и беззащитные
как твоя спина
я думаю что многие вещи здесь в этом парке
очень похожи на тебя
например бляхи льда на зеленой воде
напоминают мне цвет твоих глаз
а все собаки которых мы встречаем
я так жалостливо и щемяще смотрю на них
мне хочется всех их целовать
в потную душную шерсть
познакомиться с ними со всеми
они кажутся мне такими несчастными
когда смотрят на своих хозяев
такими одинокими
и ты кажешься мне одинокой
в лесу видно какие мы маленькие на самом деле
с берега смотрим как люди на другом берегу
разными стайками передвигаются
и они хрупкие на коричневой земле среди построек