и плоских безлистых деревьев
я слышу их веселые крики и смех
вода приносит звук как из далекого сна
и мы часто думаем
что наверное когда-нибудь
мы станем такими беззаботными фигурками
быстро двигаться смеяться болтать
и видимыми издалека
но сейчас мы очень тяжёлые
как эта листва под ногами
мы влажные и сырые
как будто запревшие
и очень медленные и слепые
хожу по льду
заглядываю в серые влажные лунки
оставшиеся от рыбаков
смотрю в мир подлёдный и представляю
там в крошеве льдинок спит рыба
спит лягушка трава под хлопьями ила
а здесь надо льдом
брейгелев душный свет
и тело хлебушек золотой
с коричневыми шелушинками
теплое мягкое под пуховиком
здесь в толще воздуха спит черный парк
и лыжники лыжники скользят по тропинкам
тихо глотает снег голоса
и в немоте его кажется что иду крошечная
и в немоте его иду как будто бы совсем старая
легкая и пустая
здесь в Кузьминках нет богачей
только растравленные шашлычным
духом мужланы с пивными баклажками
серые мигранты
уставшие лесбиянки
коты и собаки бездомные
только земля напивается тяжестью от дождей
я смотрю на тебя
ты стоишь на стволе
дерева сверженного ураганом
ты крепко держишься
и улыбаешься как бы маша мне своей улыбкой
как ладонью издалека
здесь в Кузьминках простор
простор нашей памяти
здесь в Кузьминках я по-детски стыжусь
за наш убогий быт и слабость
мы бежали от пьяного изверга
подгоняемые его хлопками
и криком Пиздуйте отсюда!
мне было стыдно за слабость
за наши скупые силы
и мы бежали и слышали
как он дышит нам в спину
пьяными своими ноздрями
как скребет по асфальту
пластиковая бутылка
которую он пинками
подгонял нам вслед
мы спрятались в черных деревьях
а потом шагали с бравурной отдышкой
и я говорила если бы у меня был пистолет
мы бы его победили
здесь в Кузьминках нет богачей
здесь в Кузьминках мы все
живем в убогих жилищах
здесь языки кошек и птиц
перемежаются с языками
мигрантов плачем детей
скрипом дворницкого велосипеда
мы здесь в одном теле
здесь мне по-детски стыдно
за свой неказистый быт
под прозрачным куполом
политики и нищеты
одним существом мы живем
делим на всех
воздух и магазины
одну воду пьем
Кузьминки многоголовые
голодные в злом стыде
за себя за свою нищенскую
тучность многоглазую
здесь мне по-детски стыдно
как будто бы каждый миг
мать меня заводит за картонную
перегородку на рынке
и просит примерить
джинсы и пуховик
и все в этом торговом ряду
смотрят на мои колготки
на мои набухающие соски
мать мусолит тонкую сигарету
торгуется а потом мы идем
покупать мясо яблоки соль и водку
мы в Кузьминках живем
целую долгую вечность
мы никогда сюда не приезжали
здесь усть-илимск здесь грозный
здесь подольск здесь волгоград
любой российский город
с сладким далеким названием
в тревожных метаньях листвы
в мокрых стенах хрущевок
каждый день мы здесь проживаем
как скудное целое детство
вот ты проснулась
на крошечной простыне
вот засыпаешь в нашей большой колыбели
и все ведут тебя и меня
в некрасивый сад на горе
в заминированную школу
в белую поликлинику
на бесстыжий сибирский рынок
Эти люди не знали моего отца
Я люблю длинные названия, в них можно сразу многое рассказать, поэтому меня всегда забавляли романы эпохи возрождения, например. На самом деле у цикла «Эти люди не знали моего отца» изначально было название вот такое: «Я работаю управляющей независимого книжного магазина «Порядок слов в Электротеатре[2]», а «Эти люди не знали моего отца» – строчка, которую мы взяли в качестве названия для публикации текстов на сайте «Сноб», потому что формат интернет-публикации требует короткого броского названия. Короче, этот большой цикл про работу в книжном магазине. Я писала этот цикл осенью и зимой 2016 года, я только начинала работать в «Порядке слов», маме сделали операцию по удалению груди, и я очень много думала о болезни и смерти. И этот цикл о столкновении стерильного мира, который для меня представляет из себя модное фойе Электротеатра, и мира смерти, а еще тяжелого труда работницы книжного магазина. У меня в голове не укладывалось, как можно одному миру показать другой, они так близко, и я – граница между ними, но при этом каждый из них находится в слепой зоне для других. Так красивая девушка в белоснежной блузке смеется над стихами Лиды Юсуповой[3], а я не могу взорвать театр, потому что мой тратил – он из мира болезней и борьбы за жизнь, мой тратил здесь не работает, он просто игрушечка, бутафория. Я писала этот цикл, когда ездила из дома на работу и обратно, или когда сидела в столовой «Грабли» на обеде, мне кажется, если внимательно читать, можно услышать ритм шагов. Основная часть текстов была написана по дороге от метро Тверская к Электротеатру в заметках на смартфоне.
Эти люди не знали моего отца
это стихотворение
поймут только те, кто имеет отношение к актуальной поэзии,
сказать вернее, к тому её сегменту,
который представляет поэтесса Лида Юсупова
и ещё около пятидесяти поэтов и поэтесс,
чьи книжки продаются в
независимом книжном магазине
Порядок Слов в фойе Электротеатра.
теперь я работаю в книжном магазине
каждое утро приходя на работу я поднимаю черную шторку
вытаскиваю и выставляю книги на прилавок
каждый день я выставляю их по-новому я знаю
вечером я буду возвращать книги под черную штору
я думаю о том что это похоже на буддийские мандалы
а я кропотливая гномиха погружаюсь в тишину
и расставляю книги
новый день – новый порядок
чтобы вечером его разрушить
а в течение дня покупатели и гости театра забирают
или меняют местами книги
и тогда я думаю что когда монахи строят мандалу
ветер и влага делают своё дело
узоры подтаивают и песок смешивается
я хочу сказать что та мандала
которую монахи только только закончили
через мгновенье другая
а через час совсем не та мандала которую они строили
вот и люди приходят
берут книги переставляют с места на место
иногда наверное воруют и портят
но я не хочу думать об этом
я думаю о том что люди это как дождь или ветер
когда моя мандала готова
на самое видное место я кладу маленькую страшную
книжку поэтессы Лиды Юсуповой
в надежде что кто-нибудь кто не знает меня и Лиду
подойдёт и купит
и тогда я посмотрю этому человеку в глаза
посмотрю этому человеку в глаза со всей нежностью
и скажу вы знаете это моя любимая поэтесса
и человек все поймёт
и пойдёт и прочитает эту книжку
когда доберётся до Приговоров вспомнит меня
и кивнёт или просто что-нибудь сделает такое
что я на другом конце Москвы пойму
человек добрался до Приговоров
особенно перед спектаклем очень много людей
и все берут подержать маленькую
страшную книжечку Лиды
берут её с самого видного места
открывают и сразу закрывают и кладут обратно
а потом оглядываются украдкой по сторонам,
не видел ли кто,
что они взяли в руки голубую книжечку с телом отца Рона Мьюека
я знаю эта скульптура на самом деле очень маленькая
как и все мертвые люди
Рон Мьюек говорил
что когда увидел своего отца мертвым
этого сильного большого человека
он удивился какой же он стал маленький
и сухой когда
умер
когда я видела мертвым своего отца
я вспомнила что нужно подержаться
за ноги
чтобы не бояться
так говорила покойная тётка
за её ноги я не подержалась
она умерла в Сибири от туберкулёза
несколько лет назад
всем кто говорит что сегодня лечат от туберкулёза
и от него уже давно никто не умирает
отвечаю нет
моя тётка умерла от туберкулёза
про себя думаю
что умерла она от себя
а поводом был тубик
так она его называла
она говорила если боишься подойди и возьми за ноги
и я подошла и взяла его за носки ботинок
я почувствовала своими пальцами пустоту под твёрдым кожзамом
и подумала наверное они купили ему самые дешёвые ботинки
из всех что были в ритуальном агентстве
и прикинула
стоили они рублей триста
теперь на его ногах весят примерно как воздух
я посмотрела на него
когда поняла что не страшно
а на самом деле было
с самого начала не страшно
но нужно было выдержать ритуал
я посмотрела на него
подумала какой странный
похожий на папье-маше
но не маленький
а
пустой
люди отбрасывают эту книжечку серо-голубую
как если бы это был чей-то носовой плато