Их вереницы
Они своими нежными как ноготки младенцев
лепестками
Трогают воздух на ветру
И если я не они то кто
Над отцовой могилой трепыхаюсь как пламя цветов
Чёрные мухи садятся мне на лицо
Липкая степь засасывает мой взгляд
Кто я
Если не светло-красные маки
Нет не алые
Светло-красные
Просвечивают на солнце
Оставляют нитяную тень на сухой земле
Кровь поблекла
Кровь прорастает сквозь землю
Когда мы жили в Сибири
Я не была в Сибири уже десять лет. Теперь у меня там почти никого не осталось, но пару лет назад у меня начались видения – я могу идти по Москве или, например, разговаривать на работе по телефону, и вдруг оказываться в самых неприметных местах Усть-Илимска – на пустыре у почты, между домами около гостиницы Усть-Илим. Эти видения стали всплывать произвольно, избавиться от них было невозможно, они сами уходили, сами приходили. Бывало, что я могла весь день ходить по своим делам и видеть один и тот же шлакоблок на пустыре у дороги. У таких явлений есть сентиментальная нота – тоска по родине. Но я не чувствовала тоски, я проживала эти места и очень много думала об истории города. Усть-Илимск строили как поселок вахтового типа, постепенно он разросся до небольшого города в тайге, у него много локальных мифов – когда строили ГЭС, ночью случился пожар, горели деревянные сваи, и все строители и строительницы вручную ведрами по цепочке тушили его, или, например, Усть-Илимск стоит на берегу водохранилища, это водохранилище получилось из затопления поселков в низине, это такая Матёра, так вот, есть миф, что когда только затопили поселок, можно было с лодки наблюдать за подводной деревней, и маковка церкви в засушливые лета поднималась над водой, а потом стали всплывать гробы с сельского кладбища. Но кроме всех страшилок есть и другой контекст – советской колонизации сибирских земель, в результате которой появилась я и другие люди. Когда я писала этот текст, я думала о времени и истории, памяти и политике, а еще, конечно же, о еде. Мне интересно было рассматривать, как в постсоветской Сибири первое поколение, приехавшее из деревень, обживает город и строит свой быт, как деревенские обычаи начинают стираться в городе и превращаться во что-то другое, и как Большая политика влияет на маленькие отдельные тела и повседневность. Не знаю, получилось ли выразить все мое смятение в тексте, но мне нравится, что я полностью лишила его времени и замкнула на самом себе, теперь у меня есть своя маленькая Сибирь длиною в несколько страниц, в которую можно возвращаться каждый раз.
Когда мы жили в Сибири
фаине, гале, матери, отцу, бабушке, вале, свете и всем другим, мертвым и живым
когда мы жили в сибири
денег ни у кого не было
и мать ходила на завод просто так чтобы
не потерять работу
она поднималась в шесть утра
на кухне выпивала кофе и выкуривала сигарету
потом надевала дубленку и выходила
на темную остановку Дружба
ждать заводского автобуса
я не помню какое в сибири лето
но помню страшные ослепительные зимы
и в моих воспоминаниях мать
всегда в заиндевевшем автобусе смотрит
сквозь мутное стекло на дорогу
у нее губы в жирной бордовой помаде
и над губами светлые усики покрыты инеем
она смотрит перед собой
на дорогу
наверное все было совсем по-другому
и она в своем автобусе говорила с бригадиром
и работницей столовой
или вообще может быть она никогда
не работала на заводе
сейчас мне кажется что она никогда
не работала на заводе и мы никогда не жили в сибири
никто никогда не жили в сибири
а сибирь это такое место где никто никогда не бывали
а только и знают что говорить
вот когда мы жили в сибири и строили ГЭС
я люблю еще рассказывать
как мы детьми ходили на плотину
в минус тридцать чтобы быть на льду
на большой белой равнине
но это все неправда
потому что память намного сложнее
и она сама в себя влагает разные вещи
про мою мать про меня про моего отца
который сибирь ненавидел
и я думаю что память это такое место
где ненависть и злоба превращаются
в сантименты и боль
и память вмещает в себя все вещи
которые никогда никогда никогда
не случались с нами
отец сибирь ненавидел
он так и говорил
я тридцать лет был в ссылке
страшная страшная земля он говорил
он говорил я приходил с работы
ложился к стене лицом лишь бы ее не видеть
сибирь
лишь бы на нее не смотреть
сибирь
и думал
о степи
о белой белой степной выгоревшей траве
о мякоти алой растрескавшегося арбуза
только бы не смотреть на тесноту сибири
мы жили в этом смертоносном тесном краю
мы жили и видели сосны
мы собирали подснежники на горе
а когда спускали воду на ГЭС
мы смотрели на белую воду и на лицах
она оставалась
сложной влагой забытия и боли
из окна его машины
были деревья
была серая асфальтовая дуга
в белых голодных сугробах
и он кричал
это наша страна
это наши бесконечно жестокие сибирские земли
это все на что хватает глаз
все это нам принадлежит
и я это все ненавижу
это была сибирь
и ее не назвать одним словом
только словом сибирь
но по отдельности если мы называли ее
вот Ангара
вот Братское шоссе
вот Три сестры
вот Лысая гора
вот Усть-Илимская ГЭС
вот Усть-Илим
и сибирь рассыпалась
даже если мы говорили
вот это наша тайга
и тогда сибирь рассыпалась
когда мы жили в сибири у нас не было денег
у нас не было памяти и не было любви
а был только один
длинный душный тяжелый день
в котором мы жили все вместе
в одном беспредельном теле
и были одним взглядом
и были одной болью
а еще мы бесконечно ели
и покупали еду
и готовили еду
и говорили о еде
и боялись что еда закончится
и боялись что она исчезнет
боялись за еду
когда мы жили в сибири у нас не было любви
было одно бесподобное длинное тело на всех
оно тесное и многоротое
всегда было голодным и злым
сейчас мы не живем в сибири
у нас совсем не стало любви
потому что любовь
это маленькая невидимая вещь
почти как сибирь или память
или еще что-то такое
саднящее
непохожее на людей
и людям не принадлежит
когда мы жили в сибири
в нас ничего не было
мы все были затонувшие деревья
мы были распахнуты
мы были скованы холодом
мы были страшные люди
как дерево неуклюжее
слепленные между друг другом
и темного цвета намокшей бездомной коры
мы жили в сибири и в нас ничего не бывало
потому что не было ни нас ни сибири
но у нас был тяжелый тяжелый тяжелый
бессмысленный труд
мы производили существ
и погибали в пространстве
когда мы были сытыми
мы были счастливыми
так мы и говорили
что если ты сыта
значит в тебе живет радость
и больше ничего не нужно
мы выходили из дома
и шли на остановку Обелиск
мы выходили из дома
и шли через пустырь к магазину Тридцатка
мы выходили из дома
и шли на гору за подснежниками
и смотреть на ГЭС
тогда мы говорили о еде
как мать станет делать кабачковую икру
как бабка купит мешок сахара
и наварит самогону
и еще вот так
берешь сухарики кириешки со вкусом бекон
берешь картошку
берешь майонез берешь огурцы
если тебе нравятся фрукты в салате
тогда берешь половинку зеленого яблока
только кириешки сразу не высыпай
когда поставишь на стол только тогда
кириешки
и бери обязательно из черного хлеба
когда мы жили в сибири
бабка покупала на всю зиму
коробку окорочков
и хранила ее на балконе
оберегала ее от голодных замерзших птиц
она надевала фиолетовую кофту
брала топор и шла разделывать окорочка
а потом говорила
приходите на окрочка
берешь окорочка
маринуешь с лимоном и майонезом
потом натираешь перцем и в духовку
суп сварила с ножками
приезжайте на рулетики из окорочков
приезжайте на пирожки с окорочками
потушила картошку с окорочками
приезжайте есть
когда мы жили в сибири
мы ходили на могилы
и оставляли там еду
а когда возвращались домой
я тосковала по котлеткам
и конфетам оставленным на земле
когда мы жили в сибири
у нас не было времени
вообще никакого времени