— И тогда архидиакон поинтересуется: “С какой стати этот человек, Томас Ньюман, оказался на реке ранним утром?” И что я отвечу?
— Не знаю… Разве мы обязаны получать разрешение на то, чтобы выйти к нашей собственной реке? Без рескриптов от короля не положено?
— Вы хорошо знали этого человека. Неужто у вас нет никаких предположений?
Оттолкнувшись ладонями, я встал на ноги:
— Он мог пойти туда из желания понять, что делать с мостом.
— Он хотел заново отстроить мост, в третий раз?
— Ньюман любил все необычайное, и ему было невмоготу смотреть, как весь мир проходит мимо нас по другому берегу, словно другой берег для Оукэма столь же недостижим, как и… другая страна. Мне это тоже невмоготу.
— Выходит, он стоял там, у реки… занимаясь чем? Предаваясь мечтам? Мечтам о небывалом мосте, по которому бесстрашно топает сотня ног? А затем он что… свалился в воду?
— Нет, конечно нет. — “Свалиться” совершенно не вязалось с Ньюманом. Он всегда был поджарым и крепким, как орех, его бы и вол не свалил с ног. — Откуда нам знать, чем он там занимался, ведь он был один? К примеру, он мог войти в воду.
— В воду? Зачем?
— Иначе мост не разглядеть с изнанки, а не глянув с изнанки, нельзя толком понять, что рухнуло, а что еще держится и сколько времени и средств уйдет на восстановление моста.
Благочинный поднял палец вверх:
— Ага… поскольку возведение моста стало делом всей его жизни, он, вероятно, не отказывался от мысли отстроить его заново.
— Вы расспрашиваете о Ньюмане так, будто я видел его насквозь. Но я не ясновидящий и понятия не имею, что у него было на уме.
— Он потратил много денег на мост, как я понимаю.
— Да.
— И разумеется, я должен назвать архидиакону потраченную сумму?
Он смотрел на меня победоносно, иного слова и не подберу, выпятив подбородок, а губы его складывались в улыбку, хотя и, с непривычки улыбаться, перекошенную.
— Что ж, прекрасно. Но, согласно церковным записям, последнее пожертвование Ньюмана на строительство моста было сделано в прошлом июне, около восьми месяцев тому назад.
С этими словами он вынул свиток из своего неистощимого рукава. “Бумаги, — тут же застучало в моей голове, — договоры Ньюмана, заверенные”. Точно так же свернутые в трубку, как и свиток в руках благочинного, они хранились в железной шкатулке, в тайнике под полом в доме Ньюмана. Нюх не подвел благочинного: цепкими ручонками, схватив ножичек, он без особых усилий провел бороздки по земляному полу, приподнял верхний слой, сдвинул — и наткнулся на хранилище с важными бумагами. Ага, стрела летит прямо в цель! Договоры? — вот-вот скажет благочинный. Любопытно, и о чем же они? Зная, конечно, наперед о чем, и эти сведения бросали на Оливера Тауншенда столь густую тень подозрения, что уже сейчас он был мертв.
Нет, разумеется, нет, это были не бумаги Ньюмана, но лишь церковные записи — благочинный ведь так и сказал, вынимая свиток. И сделаны они были на дешевой бумаге, тогда как договоры Ньюмана всегда составлялись на пергаменте, и, однако, сердце мое дернулось, как больная коленка, и покатилось вниз к самому брюху. Благочинный развернул свиток и закатил целый спектакль, перебирая бумаги и зачитывая вслух, изображая, будто ему понадобилось удостовериться в том, что ему и так было доподлинно известно.
— Да, вот здесь: пожертвования в одну крону ежемесячно в течение одного года и одного месяца, и внезапно с июня прошлого года ничего.
Он передал записи мне. Впав в беспечность от облегчения от того, что записи оказались не тем, что я себе вообразил, хотя и понимал с самого начала: они — не то, что я вообразил (но испуганное сердце нередко туманит зрение, каким бы острым оно ни было), я скатал бумаги в трубку и отдал их благочинному.
Он опять развернул свиток, приподняв бровь, словно давая понять: “Что бы ты ни сделал, я переделаю по-своему”, и с нескрываемым удовольствием воззрился на бумаги.
— Ваша церковная староста любезно предоставила мне эти записи, — сказал он.
— Как и положено, в них нет ничего секретного.
— Не хотите прочесть?
— Я читаю их каждую неделю. Мы ведем их вдвоем, Джанет Грант и я.
— Тогда вам известно, что Ньюман долгое время не давал денег на мост… потому что утратил интерес к нему.
— Мне известна лишь первая часть, вторая — неправда.
— Разве? Джанет Грант говорит, что правда. Ньюман сам ей сказал о том, что он потерял всякую надежду отстроить мост, поскольку его возвели в неподходящем месте и он будет рушиться снова и снова. Сказал, что лучше бы он сразу швырнул деньги в реку и поберег силы, свои и других людей.
— Ну, может, этим он и занимался в утро своей смерти. Швырял деньги в реку.
Нагнувшись, я собрал одеяла с пола, свернул кое-как и сложил опять в стопку. Пусть он и начальство, и разыгрывает из себя шерифа, и затевает свару в Оукэме, но расшвыривать одеяла по полу — это уже чересчур; одеяла, спряденные вручную на старинных веретенах и прялках — возможно, последних веретенах и прялках во всей стране, — связанные из шерсти, валянной женщинами с больными щиколотками, ноющими спинами и не до конца угасшим желанием творить добро; впрочем, ничего из вышеупомянутого этот тщедушный благочинный никогда в глаза не видывал.
— И следовательно, — продолжил вопрошать благочинный, тыча бумажным свитком в воздух, — если Ньюман не пришел на реку из любви к мосту, и если он не из тех, кто плохо держится на ногах, и если он навряд ли отправился на реку, чтобы осмотреть мост… как вы выразились?.. ах да, с изнанки, тогда архидиакон, будь он даже скуден умом, сочтет гибель по неосторожности маловероятной и опять осведомится, как Ньюман оказался у реки. Вдобавок столь ранним утром. Это не мои вопросы, Рив, но архидиакона, и мне на них отвечать. Так что проявите терпение. Архидиакон может спросить, к примеру, не встречался ли Ньюман с кем-нибудь там, у реки. И что я ему скажу? Мне придется сказать, что я не знаю, тогда он спросит, а что я знаю наверняка. Хм, я… мы… знаем точно о сочных пастбищах Тауншенда на Западных полях, не так ли, и мы понимаем, что Ньюман не отказался бы выкупить эти пастбища. Словом, — благочинный пожал плечами, безмятежно глядя в потолок и словно упиваясь своей мудростью, — кто знает? Может, Тауншенд назначил ему встречу в весьма ранний час, когда вокруг ни души, предложив отправиться на пастбища, промерить границы кое-где, обговорить цену и прочие условия. А рядом течет бурная река, и… полагаю, вам ясно, что я имею в виду. В конце концов, мы также знаем, что между Ньюманом и Тауншендом были распри.
— Существующие в основном лишь в вашей голове, — сказал я.
— Это как посмотреть.
Воодушевление благочинного вдруг выветрилось: сунув записи обратно в рукав, он резко повернулся ко мне спиной и снова принялся гладить одеяла с рвением матери, что ласкает свое дитя. Странный человек. Казалось, он удручен своими же гнусными выдумками. Его маленькие ладошки сминали, разглаживали и опять сминали верхнее одеяло. Не оборачиваясь, он спросил:
— Что скажете, Рив?
— Лихо скачет ваша логика, любое препятствие ей нипочем.
— Лучше прыткая логика, чем спотыкливая.
— Вы спрашивали у Тауншенда, где он был тем утром?
— Говорит, спал крепким сном. Жена подтверждает.
— Тогда мы должны ему поверить.
— Должны ли?
Я пристально наблюдал за ним, затем спросил:
— Вы решили поухаживать за этими одеялами?
Он поднял голову. Руки его замерли, пальцы выпрямились. Я глубоко вдохнул — глубины хватило бы на небольшой колодец, — готовясь произнести: “По-вашему, Томас Ньюман до сих пор в чистилище?” И выдохнул: что проку в словах. Ты задаешь благочинному вопрос, и он оборачивает его против тебя, колет прямо в грудь.
— Вы устали, и, наверное, вам здесь одиноко, — сказал я. Он и вправду плохо выглядел — серый, как бумага, жалкий, упоения и след простыл. — Давайте-ка я навещу вас попозже, посидим у очага. До сих пор нам не хватало времени, чтобы стать друзьями.
Он дернул головой, уставился на меня, словно мое “стать друзьями” выходило за всякие рамки.
— Мне особо некогда сиживать у очага, я здесь для того, чтобы расследовать…
— …смерть человека, я понимаю, но если скажете, когда вы на сегодня покончите с расследованиями, я мог бы принести немного гусятины и вина.
Он рассмеялся — одним коротким “ха!”. И поморщился презрительно:
— Гусятина… Нет, не хочу вас обкрадывать.
— Тогда просто скажите, когда вы вернетесь к себе, я оставлю для вас вина под дверью.
Он поднял голову к узкому оконцу:
— Пока не стемнеет, не вернусь, а возможно, задержусь в деревне и подольше. Вина мне не нужно.
Я улыбнулся ему сочувственно, якобы восхищаясь его безустанными, от рассвета до заката, тщетными усилиями спасти Оукэм от самого себя.
— Ладно, я приду засветло, оставлю ненужное вино и уберусь до вашего возвращения.
Стоя лицом ко мне, неловко подбоченившись, он хмуро кивнул. Вино его соблазнило или даже он не мог сопротивляться заботливому отношению к своей персоне? Выйдя из ризницы, благочинный внимательно оглядел неф: есть там кто? Никого, кроме Картера. Благочинный прошаркал мимо и вышел из церкви. Я едва успел пересечь неф и войти в будку, а Картер в юношеском раже уже опускался на колени.
— Benedicite.
— Dominus.
— Confiteor.
И Картера понесло:
— Отче, отче, отче. Я убил Томаса Ньюмана, выслушайте меня, простите меня…
— Не могу прощать за то, чего ты не делал…
— Выслушайте меня, простите меня.
Говорил он прерывисто, тихо — голос скорбящего. Рассказывал, как после смерти Ньюмана в Прощеную субботу помогал соседям, пытаясь искупить свою долю вины в гибели его старшего товарища, — вины целиком и полностью воображаемой. Откуда вам знать, воображаемая это вина или нет? — вкрадчиво нашептывал (в моем воображении) благочинный. Откуда? Потому что я знаю Хэрри Картера, он мне все равно что сын, и о