Отныне твоя кровь будет течь быстрее, стараясь свершить твой долг перед Господом. Ты — человек, вызвавшийся исполнять обязанности ангела. С течением времени ты перенесешь все и каждую душу в твоем приходе через пролом смерти в иной мир, подобно святому Христофору, что переносит маленького Иисуса через реку. Что ж, я многих могу перенести в лучший мир, но как перенести человека вроде Ньюмана? Когда такой человек просит о помощи, какую помощь ты можешь ему предложить так, чтобы она пришлась ему во благо? Томас Ньюман помогал всем, кто только ни попадался ему на пути. Тауншендам, Картеру, малышке Бесенку, Саре, всем мужчинам и женщинам, которым он сдавал в аренду задешево добрую землю; мне. Он помог мне. Дал на мост свыше четырех фунтов, у нас столько за год зарабатывают. В ответ я даровал ему полное отпущение грехов, что должно было помочь ему счастливо миновать чистилище. Однако не помогло, и какой тогда из меня помощник? И обладаю ли я властью на самом деле?
Я закрыл церковные двери изнутри на засов. Вспомнил о лошади, что упала днем ранее, — поскользнулась на мокрой брусчатке, сказали мне, — а вдруг она что-то увидела, привидение, к примеру, и напугалась? Кобылы с их боковым зрением способны заглянуть в мир духов. В ризнице я достал из-под одеял металлическую шкатулку с мятыми бумагами, хранившимися в ней, и прижал к груди. Церковь была не укрытием, но тьмой внутри еще большей тьмы, и куда бы я ни ступил, меня преследовало ощущение, будто между моей головой и церковной крышей слишком большое расстояние. Любая пустота настораживает меня.
В конце концов я взял табурет и переместился в темную будочку. Маленькая тьма лучше большой. Я сел и прислонился спиной к стене, фитиль у моих ног, шкатулка с бумагами под священническим табуретом. Завтра Блинный вторник, карнавал, carne levare[29] — прощание со скоромным. А значит, еще больше исповедей я завтра приму, проповедей прочту, больше найду ответов для благочинного. Нескончаемая, неблагодарная работа — служить Господу. Мне было необходимо поспать, но я не смыкал глаз. Что, если я услышу посреди ночи стук в решетку, шорох занавеси, ерзанье на подушке?
Руки мои, сложенные на коленях, походили на кисти скелета, будто я встретился с собой-мертвецом. Зачем мне понадобилось провести ночь в исповедальне? Священник, съежившийся на насесте. Чем было то черное, промчавшееся мимо? Вправду оборотнем? Дьяволом? Скорее всего, собакой, разве что она не лаяла и бежала зигзагами. Я подумал о сестре, о ее новой жизни в доме Краха, о Саре. Вымотанный, с разламывающейся головой, я припомнил, клюя носом: ветер! И вдруг понял, почему открылась церковная дверь, — от порыва ветра; дождь прекратился, и подул ветер. Я запер дверь на засов из-за ветра, не отдавая себе в том отчета. Ветер! Однако когда я встал и прислушался, то оказалось, что он дует не с запада, но из восточного окна, слегка дребезжавшего, — мелкая сомнамбулическая дрожь оконных переплетов. Надо бы выйти и постоять на ветру, просто чтобы убедиться, — встать на церковном дворе и ощутить, как колышутся полы моей рясы.
Я дернулся вперед, поднимаясь, и поймал себя на том, что мне страшно покидать исповедальню, где мне ничто не угрожало. Неважно, с какой стороны сейчас дует, ветер — всегда ветер, и восточному ветру проще обратиться в западный, нежели безветрию. Подобрав ноги под себя, я положил голову на ладонь, как на подушку. Веки мои сомкнулись. Деревья тихо постанывали. Я подумал о Картере, о порезе у него на голове, о его намерении первым делом отправиться на реку к упавшему дереву. Для вечерних молитв и внятной просьбы я слишком устал. Завтра взмолюсь: “Прошу, дай нам день получше”. И добавлю: “Благодарю Тебя, Господи. Благодарю”.
И я заснул.
День второй, наканунеПрощеное воскресенье (оно же Последнее Сыропустное перед Великим постом, или, как его величают в Оукэме, Сыро-пусто на последках, либо еще проще — Пустое воскресенье)
Прощание с плотью
Истеричное лошадиное ржание разбудило меня и одновременно громкий стук в дверь, спросонья мне почудилось, что у этих звуков один и тот же источник либо они как-то связаны меж собой — лошадь бьет копытом в мою дверь, желая войти. Я вскочил.
— Рив, — услышал я всего-навсего. Благочинного явно позабавил мой вид, я был в ночной рубахе. На улице еще темно, рассвет едва занялся. — Позволите?
Он уперся ладонями в дверные косяки, осталось лишь переступить порог. И вот он стоит в моей комнате, шевеля носком башмака остывшие угли. Что-то стряслось в деревне: на дороге, ведущей к Старому кресту, раздавались голоса, и, выйдя во двор, я увидел бегущего Джона Хадлоу. “Повозка с молоком перевернулась!” — крикнул он на ходу. Молоко разлилось по дороге, и Хадлоу спешил известить Тауншенда. Лошадь тоже рухнула, и ее придавило повозкой.
— Чуть больше света не помешало бы, — обронил благочинный.
— Повозка с молоком перевернулась, — сказал я. — Пойду туда, надо помочь. А вы зажигайте столько свечей, сколько вам угодно. Будьте как дома.
— Нет, вы нужны мне здесь.
По тому, как благочинный перебирал ногами, я понял, что он явился обыскать мой дом. Я едва различал его в потемках, но чувствовал, что ему не терпится приступить к обыску, точно так же глубокой ночью вы чувствуете на себе взгляд человека, лежащего рядом.
— Вы же знаете, как оно бывает, — продолжил благочинный. — Когда я осматриваю чей-то дом, мне требуется присутствие хозяев или свидетель, иначе меня могут обвинить в краже.
— У меня нечего брать.
— Все так говорят.
Мы уставились друг на друга. Я пытался разглядеть дружелюбие в его позе, жестах, но ничего подобного не обнаружил. Горела лишь одна свеча, я зажег ее для предрассветной молитвы, и за минувшие два часа она почти истаяла. От нее я запалил еще шесть свечек, пять воткнул в плошки, расставленные по всей комнате, а последнюю вручил благочинному.
— Немного тепла тоже бы не помешало, — пробормотал он. И иным тоном: — Я обыскиваю все дома, и вы понимаете, что я не могу сделать для вас исключение.
— Я и не прошу. Ищите с моего благословения.
Я ждал, что он кивнет мне по-братски или улыбнется, как вчера, когда мне показалось, что мы заодно, но спустя некоторое время сообразил, что жду я зря. Желчный огонек его свечи совершал короткие прогулки туда, сюда, в один угол, в другой. Вверх (в поисках чего?). Вниз (что я мог прятать на уровне колена, к тому же на полу он и так успел все разворошить?).
— Прошу прощения, — недолго я стоял как вкопанный, — вы тут и без меня разберетесь, а я пока выйду посмотрю, что там да как.
— Там всего лишь опрокинувшаяся телега с молоком, Рив. Вы что, дали обет помогать местным очищать молоко от грязи?
— Я здесь, чтобы служить моей пастве.
— Вы здесь, чтобы служить Господу Богу, а Господь Бог желает знать, что произошло с Ньюманом. Лучше подскажите, с чего мне начать.
— Мы знаем, что произошло с Ньюманом, — он утонул по гнусному произволу судьбы. Не он первый. Люди часто тонут. Мужчины, женщины, дети. Животные, наконец.
Благочинный поднял руку, вынуждая меня умолкнуть. Затем приподнял полы рясы, огляделся, прикидывая, сколько времени ему тут возиться, и протяжно выдохнул:
— Пожалуй, начну отсюда.
— Начинайте откуда хотите… у меня ничего нет. — Я опять посмотрел в сторону Старого креста, в темноте шевелились люди, четверо или пятеро то метались по дороге, то пригибались к земле. — Что там произошло? — спросил я благочинного. — Вы что-нибудь видели?
— Слишком темно. Лошадь поскользнулась на мокрой брусчатке, ничего особенного.
Я опустился в кресло. “У вас даже лошади ни на что не годны, — наверное, думал он, — а ваши молочные повозки так и норовят завалиться набок”.
Он водил блеклым огоньком по одному углу, другому, по середине комнаты, по потолку; остановился и сказал:
— Неудивительно, что вас не тревожит, украду я что-нибудь или нет. Сдается, здесь уже побывали до меня. Вас, случаем, не грабили ночью?
— Я вам дважды сказал, у меня ничего нет.
— Все исчезло, надо полагать, с отъездом вашей сестры?
— Верно полагаете. Вчера прислали фургон и на нем все вывезли.
Образовавшаяся пустота ошарашила даже меня, когда погрузили последнюю вещь и фургон со скрипом двинулся прочь. Sanctus, sanctus, sanctus[30], в растерянности твердил я, и слова возвращались ко мне бранчливым эхом.
— Что ж, по крайней мере, у вас я надолго не задержусь, — вздохнул благочинный.
Он ощупал постель сверху и снизу, порылся между одеялами и даже сдернул кусок фланели, которой я накрываю ноги по ночам для тепла. Сунул нос в котел, в шкафчик, где хранилась снедь, и в сундук с моей одеждой. Кончиком пальца ткнул одно за другим пять яблок, лежавших рядком на столе, — те, что он мне подарил. Они покачнулись, но не покатились, как и положено яблокам, чем благочинный был сперва доволен, а затем расстроен. Бросив кислый взгляд на чан для мытья, благочинный к нему даже не приблизился. Поленница его тоже не заинтересовала. С табурета, стоявшего у кровати, он убрал изображение Мужа скорбей, поднял табурет за ножки и легонько потряс.
— Что вы ищете? — спросил я.
— Скажу, когда найду.
— Как вы опознаете свою находку, если не знаете, что ищете?
— Шериф из вас получился бы никудышный, Рив.
“А из вас получился никудышный благочинный”, — подумал я, проворчал даже, не разжимая губ. Он посмотрел наверх и опять по сторонам. Вошел в другую комнату, где еще два дня назад обитала моя сестра и где теперь ничего не осталось, кроме двух вещичек: пары туфель и склянки с амброй. “Туфли”, наверное, слишком громкое слово для разваливающихся башмаков, которые сестра носила не помню сколько лет. Чиненные, и не раз, сплошь в заплатках, такую обувку не берут с собой в новую жизнь.
Я предвидел, что благочинный выйдет из комнаты сестры с какой-нибудь из этих двух вещей, дабы показать, что не зря туда наведался. Он выбрал амбру. Откупорил склянку и потянул носом, будто вдыхая аромат цветущей розы. Физиономия его вытянулась.