Сидя в исповедальне, я прижался виском к стене так, что голова заболела, и увидел себя в те минуты, когда меня посвящали в сан. Я лежал ничком перед алтарем, епископ простер надо мной руки, и я ощутил дрожь в костях. “Отныне ты in persona Christi[38], — сказал епископ. — Его словами ты будешь взывать к Господу”. Меня будто подвели к краю пропасти и столкнули. Я не воспарил на крыльях веры, потому что ты не воспаряешь, а падаешь, и это падение ужасно, но иного пути у Бога для нас нет. Ни живопись, ни музыка. Ни угол срезать, ни стороной обойти. Я пытался объяснить это Ньюману: в поисках Бога ты не взмываешь ввысь синей птахой, издавая сладкие трели, ты летишь вниз в бездонных потемках своей души. Но он никогда не вникал в то, о чем не хотел слышать.
И тут раздался грохот, глухой удар и треск. Крупнотелый мужчина рухнул на пол. Я выбежал из будки в притвор: Хэрри Картер, свалившись с лестницы, лежал на спине, у его уха спереди виднелся глубокий порез, а черепичная плитка, ответственная за ранение, полусотней разновеликих треугольников рассыпалась вокруг кровоточащей головы.
О том, как дьявол разжился на изменчивой природе музыки
— Жил-был рыбак, сиживал он в лодке, покачиваясь на волнах в мерцающем море, где в изобилии водилась рыба, и чешуя ее тоже мерцала, отливая то зеленым, то пурпурным, синим или розовым цветом, когда ее вытягивали из воды, подцепив очень острым крючком. День изо дня рыбак забрасывал в море удочку с острым крючком, крепил удилище к лодке и принимался играть на арфе, так он придумал рыбачить — играл на арфе столь сладостно, что рыба гурьбой плыла к его лодке и охотно заглатывала крючок.
К вечеру рыбак приносил домой садки, что едва не лопались, столько в них было рыбы; его семейство хорошо питалось и не без основания надеялось, что голод им не грозит. Часть улова рыбак сбывал незадорого в соседних деревнях, и там тоже никто не голодал. Все было хорошо. Известное дело, когда все хорошо, только и жди, когда все станет не очень хорошо; так оно и случилось.
Однажды зимним днем дьявол приплыл на лодке, орудуя веслами, встал за скалистым выступом, чтобы его не видно было, бросил якорь и засвистел; свист его был сладостен и воздушен не менее чем звуки арфы — по крайней мере, на слух рыбы, которая (хотя и не по своей вине) слабо разбиралась в подобных вещах. По недомыслию своему рыба поплыла к крючку дьявола. Рыбак, озадаченный пренебрежением к его крючку, попробовал играть на арфе другую музыку, самую разную, но ничего не изменилось. Неделями, месяцами дьявол прятался за скалами, а рыбак приносил домой садки, заполненные лишь наполовину, затем на четверть, потом почти пустые и, наконец, совсем пустые, пока от рыбака и его семейства, а также от жителей соседних деревень не остались кожа да кости, настолько они изголодались.
Казалось, рыбаку пришел конец, еще чуть-чуть — и у него не хватит сил выйти в море и рыбачить в зимнюю стужу. Вдобавок ужасные сомнения терзали его: почему рыба более не льстится на его наживку — вся погибла (не погибла, он видел ее под водой) или Господь наказывает его, а если так, то за что? И пришел бы рыбаку конец, если бы одним ясным днем солнечный луч не заискрился золотом, упав на нос его лодки, где лежал новехонький крючок. Золотой крючок — оставалось лишь прицепить его к удочке. И надо же, стоило рыбаку закинуть удочку с этим новым крючком, как рыба позабыла о дьяволе и вернулась к рыбаку.
Кто из вас догадался, в чем смысл этой истории? Филип? (В том, что дьявол — прожорливая сволочь, отче.) Но подумайте хорошенько… Моррис Холл, кто такой рыбак? (Старина Клир, что из Борна? Он еще торговал рыбой здесь и помер от язвы на ноге. А может, это один из апостолов?) Нет, нет, рыбак — это вы, все и каждый из вас. Видите, как музыка дьявола умеет привораживать? Но с золотым крючком — служителем Господа, таким же, как и ваш священник, то есть я, — разница становится очевидной, и отныне свистом дьявол пусть тешит сам себя.
Почему я заговорил об этом в моей проповеди, когда у нас и без того есть о чем поговорить? Да, я знаю, что Томас Ньюман, упокой Господь его душу, рассказывал кое-кому из вас о воздушности музыки и о том, как, будучи сотканной из воздуха, она легко совмещается с воздухом в вашем ухе, а также с воздушностью человеческой души, и, будучи столь легкой на подъем, музыка способна образовывать связь между нашими мелкими грешными телами и величественными небесами. Я знаю, он говорил вам, что музыка может быть проводником “космических флюидов”, как он сам выражался (и Господь свидетель, вряд ли кто из нас понимает, что это значит). И порою он играл для вас на лютне, дабы показать, что упоение музыкой способно приблизить вас к небесам. Я понимаю — сейчас, когда у нас внезапно отняли Ньюмана, вы испытываете сердечное желание чтить и беречь память о нем, в том числе и о его представлениях о музыке.
Но я принес с собой трактат, предостерегающий от подобного душевного порыва, под названием “О дьяволе, разжившемся на изменчивой природе музыки”. Верно, музыка может быть чудесной и привольной, подобно дыханию Господа, и, однако, на свете нет более коварного искусства: музыка изменчива почти как духи, слепленные из паров, дьяволу ничего не стоит перехватить ее в полете, чтобы использовать в своих целях. Между сладостными звуками, что вы извлекаете из свирели, к примеру, имеются паузы, в которые легко втереться дьяволу с его кознями, и даже без пауз он все равно вотрется, ибо этот враг рода человеческого умеет сжиматься до мельчайшего размера.
Я хочу объяснить вам, мои прихожане, что, несмотря на всю прелесть музыки, она уязвима для сил ада — в самой прелести ее уже заключена уязвимость. Но у вас есть я — ваш золотой крючок; я — тот, кто может открыть вам Божью правду, и, впитав эти святые истины, вы не пропадете. Дьявол способен явиться к вам посредством музыки, но я его посредником никогда не стану. Наслаждайтесь вашей музыкой, но берегитесь уверовать в то, что музыка ведет к Богу, ибо ничто и никто не приведет к Нему, кроме служителей Господних.
Кое-кто из вас верит, что Ньюман подаст весточку из иного мира, сыграв на своей лютне, и его музыка прорвется к вам по воздушным путям, и тогда вы поймете, что он прошел через чистилище. Хватит прислушиваться. Положим, вы услышите лютню, но как вы поймете, что это он играет, а не дьявол? Я же, напротив, пойму, поскольку если музыка достигнет моих ушей, значит, она от Бога, — для этого мои уши более годны, чем ваши. Если такое случится, я скажу вам и мы возрадуемся, узнав, что душа его на пути к небесам и след ее помечен изысканными звуками, подобно сиянию, что сопровождает падающую звезду.
До этого места благочинный, стоявший в глубине церкви, выглядел довольным. Ему нравился укоризненный тон моей проповеди, и он обрадовался тому, что я в кои-то веки указал прихожанам на их невежество. Падающая звезда, однако, понравилась ему куда меньше, он счел это плохой концовкой для проповеди — чересчур прихотливой и благодушной. Нельзя начинать с нравоучения о пагубах воздушности, чтобы потом закончить упоминанием звезд, наверняка подумал он.
Но всем прочим он, кажется, был доволен, судя по тому, что он не двинулся с места, когда я поднял гостию, и умиротворенно опустил глаза долу, тогда как все остальные, задрав головы, смотрели ввысь. Рядом со мной стояла Джанет Грант, держа на поднятых руках черную квадратную скатерть, на фоне которой гостия выглядела еще белее. С опущенными глазами благочинный мог видеть лишь две сотни выгнутых вперед спин, побуждавших сотню пар ног встать на сотню цыпочек, чтобы разглядеть гостию. Затем ему, вероятно, удалось увидеть, как прихожане истово целуют освященный хлеб, пущенный старостой Джанет по кругу, и услышать, как они затихли, когда я призвал их молиться за папу, епископов, духовенство — и за нашего благочинного в особенности! — за королей, лордов и простых людей, в коих нуждается вся страна и в коих нуждается наш старый добрый приход, за семейство Танли, снабдившее нас в это воскресенье праздничным хлебом, за беременных, больных и умерших, в частности за Джоанну Льюис, Сару Спенсер и — с печалью и ошеломлением говорим мы — за Томаса Ньюмана.
Благочинного с горделиво вздернутым подбородком, должно быть, удовлетворила набожность паствы, потому что в итоге он удалился из церкви с Тауншендами, не сказав мне ни слова и с видом человека, насытившегося трапезой, пусть скудной и невкусной, но заполнившей желудок. Хэрри Картер ушел вместе с женой, прижимая к щеке льняную окровавленную тряпицу. Он выглядел растерянным, возбужденным, и его слегка пошатывало, но в ответ на сочувственные слова Джейн Танли глаза его так задорно вспыхнули, а щеки так нежно порозовели, что Джейн обомлела и, наверное, подумала, не принесет ли и ей черепица, упавшая на голову, столько же проворства и живости.
Церковь пустела шумно. Дарители хлеба Танли, Моррис и Джоан Холл, мясник Джеймс Русс с женой и ребенком, Филип Руки-Крюки со своими подмастерьями, Джон и Том Хадлоу с Бесенком, Сара Спенсер, все пятеро Отли, все шестеро Бракли, девять Смитов, деревенский старшина Роберт Гай, вечно одинокий мельник Пирс Кэмп. Я стоял на кафедре, глядя на свою паству и разглаживая большими пальцами пухлые страницы моего пособия для священников.
Я не хотел, чтобы они уходили. Они топтались, кружили, будто стадо гусей, подумал я, и тут же пожалел, что на ум мне пришел гусь. Лучше бы уж стадо любых иных существ.
Воскрешение мертвых
Все ушли, но некоторые обязательно вернутся, и довольно скоро. Прошагают по двору, огибая церковь, пробормочут молитву над семейными могилами, дождутся, когда я усядусь в будке, и войдут в неф, позвякивая четками, а на языке у них будет вертеться Confiteor.
Одним из них был Джил Отли — я легко его опознал по щеке с неровно выбритым сердечком. Впрочем, новая щетина росла